Танцуй, кукла, танцуй Кеннет Грант (Часть 1)

Танцуй, кукла, танцуй Кеннет Грант

Тишина оглушала резонирующим эхом непристойных эпитетов, и процесс пробуждения был постепенным. Казалось, что сознание поднималось слой за слоем, как облако. Я чувствовал себя ошеломленным и изумленным, я словно шел на ощупь в темном коридоре, который медленно светлел. Затем я вспомнил, что Рома пыталась убить меня, неожиданно, необъяснимо.

Память прояснялась: я увидел её яркий образ, когда она боролась со мной; нож обрушился на меня; удушье черноты; ее выкрики оскорблений; затем ночь. Она уронила клинок, и бросилась на меня; ее гнев, как масло в моем огне, который превратил ее ярость в желание. Как вампир она вытягивала из меня жизнь и нечто большее, чем жизнь. Нож был не нужен, она достигла своей цели другими средствами.

Тишина оглушала резонирующим эхом непристойных эпитетов, и процесс пробуждения был постепенным. Казалось, что сознание поднималось слой за слоем, как облако. Я чувствовал себя ошеломленным и изумленным, я словно шел на ощупь в темном коридоре, который медленно светлел. Затем я вспомнил, что Рома пыталась убить меня, неожиданно, необъяснимо.

Память прояснялась: я увидел её яркий образ, когда она боролась со мной; нож обрушился на меня; удушье черноты; ее выкрики оскорблений; затем ночь. Она уронила клинок, и бросилась на меня; ее гнев, как масло в моем огне, который превратил ее ярость в желание. Как вампир она вытягивала из меня жизнь и нечто большее, чем жизнь. Нож был не нужен, она достигла своей цели другими средствами.

Я пошел в ванную и омыл свои раны. Липкая струйка влаги медленно стекала вниз с моего подбородка. Зеркало на стене сказало мне, что это была кровь. Я укусил Рому, когда мы боролись, вонзил свои зубы в её тяжелые бедра. Я позволил крови сочиться вниз, и капать на мою грудь; смотрел, как она криво извивается по всей длине моего тела. Мой рот был полон крови.

Я скользнул в халат и пересек темную прихожую перед комнатой, которую до последнего времени занимал Орджен. Облако ладана охватило меня, когда я открыл дверь и заглянул во мрак. Ошеломленный этим удивительным явлением, так как Орджен умер за месяц до этого, я переместился к маленькому храму, который он построил в северном конце комнаты. Я был привлечен оранжевыми точками огня, излучаемого кругом китайских ароматических палочек, установленных вокруг изображения, которое, я знал, стояло задрапированным в центре. В ароматической тьме, я приблизился к алтарю и открыл омерзительного идола Орджена, смазал его кровью Ромы, а затем снова его прикрыл. В этот момент я обнаружила слабый звук дыхания.

Я пытался добраться до двери, но споткнулся. Дыхание продолжалось: кто-то спал в комнате. Я пытался добраться до переключателя света, но мое тревожное состояние парализовало меня. В кармане моего халата были спички, и когда волна тревоги улеглась, я зажег одну. В прерывистом свете была видна Рома, распластавшаяся во сне на кровати, на которой умер Орджен. Пламя обжигало мои пальцы, но я вряд ли что-то чувствовал. Последовавшая тьма отражалась умирающим эхом в истерии выкрикиваемых ругательств. Теперь преобладала смертоносная тишина за исключением дыхания и почти незаметного звука исходящего от восьми атомных оранжевых точек ароматических палочек, тлеющих вокруг накрытого изображения, смазанного кровью убийцы.

Я пополз вперед. Её крестообразная белизна поднималась из тьмы. Ее ноги были словно ампутированы чуть выше колен, где чернота ее чулок скрывала ее необычайно бледную плоть.

Я прыгнул на нее, словно обволакивая её крыльями. Она проснулась и закричала. Ослепительный свет показал ее, неописуемо желанную, как никогда. Мы соединились в бездыханной борьбе, так как я зажал её рот своими губами, чтобы задушить крики.

— Почему вы пришли в эту комнату? — спросил ее я, когда прилив отступил и оставил нас истощенными.

— Потому что он приходит сюда каждый вечер, — ответила она просто.

— Но ему не нравится смертная любовь. Почему вы изводите его?

— Он завладел моими мыслями, я думаю о вещи, которая всегда закрыта на том ненавистном алтаре. Каждую ночь я зажигаю восемь палочек благовоний для неё, как это делал он. Я никогда не открывала и не смотрела на неё. Но это образ чего-то знакомого; у неё есть грудь как у меня и бедра как у меня, и она сидит на корточках, или танцует на чем-то, что мои пальцы не смогли определить, потому как она похожа на жидкий хаос, постоянно движущийся, текучий, дышащий — как сонное дыхание…

— Рома, — сокрушился я, — почему вы убили Орджена?

— Потому что он был равнодушен ко мне, а я хотела его.

— Тогда почему вы едва не убили меня прошлой ночью; разве я не желаю вас неустанно?

Вспышка насмешки слегка осветила её черты: «Я презираю вас!»

Она скатилась с постели с большой осторожностью, а затем она обняла меня своими израненными руками. Ее длинные белые пальцы были липкими от крови.

— Око за око, — сказала она. — Теперь ваше лицо помечено кровью. Посмотрите, немного вашей кожи висит на одном из моих ногтей.

Я правда ощущал, что мое лицо словно жжет огонь, но я не чувствовал боли. Я заметил, что кровать была мокрой от свежей пролитой крови. Рядом на ковре сверкало в солнечном свете лезвие длинного восточного ножа. Это было ритуальное оружие, которое Орджен хранил на алтаре своего божества, для каких целей, я не знал, но Рома убила его им и также пыталась убить меня. На лице Орджена пылал свет непостижимого экстаза, как будто его смерть были не катастрофой, но апофеозом. Возможно, он использовал его для шрамирования своей собственной плоти. Я поднял его, подошел к Храму и положил его на привычное место. От палочек благовоний осталась только кучка серого пепла. Я задумался, глядя на эту пыль, как будто это был сам Орджен. Рома следила за каждым моим движением, а затем она с наслаждением улеглась обратно на окровавленное ложе.

— Я думал, вы ушли домой, — сказал я хладнокровно.

— Это мой дом, — бесцветно ответила она, — я буду спать здесь каждую ночь.

— Но это безумие!

— Кто будет заботиться о храме, если не я?

— Я буду, — крикнул я, хотя эта идея наполняла меня отвращением.

— Вы единственный, кто знает об Орджене, — прошептала она, — вы собираетесь рассказать?

Я смотрел на нее.

— Орджен был моим другом, — сказал я. Его смерть была апофеозом. Вы, должно быть, появились в его глазах, как ангел освобождения, хотя ненависть и месть пылали внутри вас».

Ее глаза загорелись, а затем пламя умерло и две точки тлеющей ярости злобно уставились на меня.

2

Никто, кажется, знал, что случилось с Ромой. Когда я проснулся после истощения, которым закончилась наша последняя встреча, она должно быть уехала; домой, как я думал, но видимо нет. Я горевал несколько дней, а потом понял, что она улетела навсегда. Но все это было к лучшему. Она не дала мне мира, ни физически, ни умственно; а мне это было так необходимо в этот конкретный период.

Я был одним из пяти более или менее молодых людей, занимающих просторное бунгало, названное Карфакс, построенное в глубоких лесах примерно в миле от залива Халмер, вблизи Кермстоу, остров Гонав. Помещение, прилегающее к моей комнате было оккупировано Яном Макестером, который писал диссертацию на какую-то тему. А также, будучи старшим, он был в Карфаксе дольше, чем любой из нас. Но как квалифицированный сотрудник, он казался мне неэффективным, хотя достаточно любезным. Комната рядом с ним была занята Оскаром Рейликом, поэтом, как и я, который прятался от нас, как только мог. Одна из двух комнат на другой стороне зала была занята экстрасенсом, который был, я подозреваю, также психопатом. Его имя было Алистер Хендерсон. Я предположил, что шотландское происхождение наделило его своеобразным типом второго зрения. Он иногда развлекал и очень интриговал нас записями сновидений и предчувствий, которые были всегда мрачными и подозрительными. И следующая комната принадлежала Освальду Орджену, одной из самых загадочных личностей, которых я когда-либо встречал. Он был весьма сведущ во многих видах восточной мистики и философии и проводил большую часть своих последних месяцев, закрывшись с кумиром, перед которым он служил свою собственную своеобразную мессу. Кстати этот идол, о котором я хочу рассказать, теперь покоится в шкафу в моей комнате, по-прежнему обернутый в темную ткань, в которой его вечно держал завернутым Орджен. Но прежде чем я сделаю это, я должен упомянуть, что возможной причиной для резкого исчезновения Ромы был слух о сдаче внаем комнаты Орджена, которая временно была свободной, для девушки студентки, которая проживала в переполненном общежитии на окраине Кермстоу, далеко внизу, в долине. Я услышал об этой молве не так давно, но я сейчас подозреваю, что значительная часть возмутительного поведения Ромы была вызвана идеей странной женской одержимости комнатой Орджена. Рома скрылась со всем его имуществом, за исключением идола, который сопротивлялся всем ее попыткам сдвинуть его с места. То, что она пыталась это сделать, было заметно по разрывам в ткани, которая его покрывала.

Я тщательно изучил идола, и мне наконец удалось сдвинуть его. Я рад, я пошел на такие усилия, потому что в металлической подставке я нашел пачку документов, касающихся процедур для его культа, написанных цветистым почерком Орджена. Теперь я знаю, почему он всегда держал его прикрытым, но я должны вернуться к этому позже.

Я не мог опознать само изображение, не будучи знакомым с темой иконографии; но в том, что это была своего рода азиатская, или, возможно полинезийская богиня или демоница, я не сомневался еще до того, как я изучил документы Орджена, которые указывали на ее фактическое — или часть ее фактического — происхождения. Что меня буквально потрясло, как только я раскрыл её, было выражение лица, которое напомнило мне о некоторых настроениях, которые я мельком видел на лице Ромы; и Рома никогда не смотрела на идола. Попытки описать её бесполезны, ибо она была не тем, чем казалась. Внешне она демонстрировала привлекательные женские формы в танцевальной позе. Она была выкована из блестящего черного вещества, которое странно светилось зеленоватым светом. Шелковые шнуры и орнаменты украшали грудь и ноги, придавая им заметно эротический аспект; и две темные полосы, охватывающие бедра, ниже поясницы, почти предполагали чулки. Но было что-то в атмосфере фигуры, что заставило меня снова завернуть ее и скрыть в глубинах шкафа, от неё исходила интенсивная вредоносность, такая, какую я ранее не встречал. Она прокатилась через меня как волна, когда я впервые открыл её: волна, которая был практически осязаема, и которая могла бы, я уверен, задействовать достаточно силы, чтобы опрокинуть меня. Была какая-то энергия, запертая в этой вещи, и я невольно выпустил её. Я помню, задавался вопросом, в какие опасные игры играл Орджен один в своей комнате, неделя за неделей, с этим его так сказать единственным спутником. Многое стало понятно, когда я прочитал кипу документов в металлической подставке, но многое все еще остается необъяснимым. Мне которая проживала в переполненном общежитии на окраине Кермстоу, далеко внизу, в долине. Я услышал об этой молве не так давно, но я сейчас подозреваю, что значительная часть возмутительного поведения Ромы была вызвана идеей странной женской одержимости комнатой Орджена. Рома скрылась со всем его имуществом, за исключением идола, который сопротивлялся всем ее попыткам сдвинуть его с места. То, что она пыталась это сделать, было заметно по разрывам в ткани, которая его покрывала.

Я тщательно изучил идола, и мне наконец удалось сдвинуть его. Я рад, я пошел на такие усилия, потому что в металлической подставке я нашел пачку документов, касающихся процедур для его культа, написанных цветистым почерком Орджена. Теперь я знаю, почему он всегда держал его прикрытым, но я должны вернуться к этому позже.

Я не мог опознать само изображение, не будучи знакомым с темой иконографии; но в том, что это была своего рода азиатская, или, возможно полинезийская богиня или демоница, я не сомневался еще до того, как я изучил документы Орджена, которые указывали на ее фактическое — или часть ее фактического — происхождения. Что меня буквально потрясло, как только я раскрыл её, было выражение лица, которое напомнило мне о некоторых настроениях, которые я мельком видел на лице Ромы; и Рома никогда не смотрела на идола. Попытки описать её бесполезны, ибо она была не тем, чем казалась. Внешне она демонстрировала привлекательные женские формы в танцевальной позе. Она была выкована из блестящего черного вещества, которое странно светилось зеленоватым светом. Шелковые шнуры и орнаменты украшали грудь и ноги, придавая им заметно эротический аспект; и две темные полосы, охватывающие бедра, ниже поясницы, почти предполагали чулки. Но было что-то в атмосфере фигуры, что заставило меня снова завернуть ее и скрыть в глубинах шкафа, от неё исходила интенсивная вредоносность, такая, какую я ранее не встречал. Она прокатилась через меня как волна, когда я впервые открыл её: волна, которая был практически осязаема, и которая могла бы, я уверен, задействовать достаточно силы, чтобы опрокинуть меня. Была какая-то энергия, запертая в этой вещи, и я невольно выпустил её. Я помню, задавался вопросом, в какие опасные игры играл Орджен один в своей комнате, неделя за неделей, с этим его так сказать единственным спутником. Многое стало понятно, когда я прочитал кипу документов в металлической подставке, но многое все еще остается необъяснимым. Мне

без сомнения повезло, что простое скрытие изображения покрывалом контролировало отток отталкивающей темной и скрытой жизненной силы. Возможно, я должен полностью избавиться от него; но я инстинктивно почувствовал, что удаление объекта избавит меня от его воздействия, теперь, когда я был скован такой тесной связью с ним. На нем по-прежнему оставались следы крови Ромы…

3

В скором времени после моего опыта с кумиром я возвращался из Кермстоу в Карфакс через лес, окаймляющий дорогу, которая в прошлом огибала залив Халмер. Я выбрал этот маршрут из-за сравнительной прохлады леса, проведя день в душном городе.

Звон колоколов звучал издалека и проникал своим приглушенным золотом за темные завесы листвы. Я удовлетворенно размышлял в этой приятной окрестности некоторое время, прежде чем я понял, что со звоном сливался другой звук. По дороге ко мне приближался автомобиль и с ним приближались приливы смеха.

Через зазор в лесу я увидел, что автомобиль замедлился, сместился к обочине и ударился о кочку на склоне. Все двери внезапно открылись, из автомобиля выскочили стайки девушек и побежал в лес, с визгом и смехом. Я подозревал, что они были из общежития на окраине Кермстоу: подозрения, которые были подтверждены, когда я узнал высокую немку, которая когда-то имела дело с Макестером. Другие девушки были смесью скандинавок и немок. Они были буйными, совершенно неуправляемыми, известными тем, что нанимались моряками в доки в заливе Халмер или поблизости от Олдслау.

Автомобиль натолкнулся на препятствие, и некоторые девушки побежали обратно, вытащили водителя, молодого парня с его сидения, который с удовольствием упал в их руки и был отнесен на небольшую поляну, где кольцо молодых деревьев возникло на небольшом пригорке. Затем проигрыватель взорвался какофонией черного джаза. Я смотрел, очарованный, как некоторые из девочек сбрасывают с себя одежду.

Они плавали в заливе, и их руки и ноги сияли золотом на солнце; другие были одеты в простые летние платья, настолько обтягивающие и настолько короткие, что они казались даже более голыми, чем их подруги. Бутылки передавались по кругу, и окружив молодого человека, они дразнили его непристойными жестами. Когда музыка достигла крещендо, некоторые из девушек приблизились к их жертве. Высокая шведка, которая, казалось, была их главарем, обняла его в неистовом танце. Я видел это все как пародию на празднование обряда Летнего Солнцестояния. Сегодня, действительно, солнце достигло своего апогея в месте его экзальтации.

Шведка сопротивлялась попыткам захватить ее приз, и была свергнута одной из ее спутниц вниз по травяному склону прямо в мое убежище. Когда она проламывалась через чащу, я признал в ней бывшую подружку Макестера. Ее волосы были еще влажными после купания в море, и ее бикини было разорвано. Опьяненная теплом, музыкой, вином, она упала в мои объятия, и мы сцепились как бешеные звери.

Когда другие увидели нашу игру, они тоже бросились вниз по склону и оттащили нас друг от друга. Когда я шел под их общим нападением, мир, казалось, внезапно вспыхнул пламенем, все мое существо горело; затем черные полосы тьмы смыли сцену.

Когда я пришел в себя, я чувствовал отстраненность от моего тела. Девушки собрали толстые зеленые усики раковых шеек, и связали ими мои руки и украсили меня гирляндами. Девушка, которая упала со склона, присела на четвереньки и стала мочиться назад, так как это делают только определенные животные. Когда она это сделала, она уставилась на меня с неописуемой наглостью, в то время как поток ругательств лился с её губ. Я был участником лунного и извращенной формы солнечного обряда.

В сумерках сна я видел, что юноша был привязан к молодому деревцу, и что к нему приближалась белая и призрачная, совершенно обнаженная фигура. Это была Рома. Хотя я знал, что она была мертва, я также знал, что это она; и в то же время это была не она, потому что призрачное лицо имело причудливое монгольское строение, которое придавало его выражению элемент дикого ликования.

Я боролся, пытаясь освободиться от связывающих меня усиков. И вдруг пришла внезапная тишина и смертельный покой, лица служительниц выражали тревогу. Затем юноша у дерева издал ужасный вопль, и словно вспышка пришло понимание того, что должно было случиться дальше. Жертвенный нож Орджена блеснул в лучах солнечного света, который превратился в лунный свет, и я упал головой вниз в невыразимую черноту.

Поднялась совершенно полная, великая кроваво красная Луна и повисла над лесом.

Первый взмах клинка отделил юношу от дерева. Со вторым взмахом клинок погрузился в его грудь. Когда обрушился третий взмах, я отвел глаза. Затем форма, которая напоминала Рому, резко потемнела. Она присела на труп, и варварски откусил часть тела. Я видел кровь, черную в лунном свете, вытекающую струйкой из её рта, когда она пожирала свою отвратительную трапезу.

Я без сомнения знал, для чего Орджен использовал нож, и это было причиной для безумной ярости Ромы, когда ей отказали в пользу проклятому идолу, для которого, как служитель Кибелы, Орджен изуродовал себя.

Девушки окружили блестящую черную форму, танцующую в экстазе. Я вспомнил точечный оранжевый огонь окружающий скрытое изображение, которое здесь было раскрыто и попирало таинственную сущность, которую сама Рома описала как «как жидкий хаос, вечно движущийся, вечно текучий, вечно дышащий — как дыхание сна…». Я вспомнил одно из стихотворений Оскара Рейлика, которое он декламировал с охватившей его однажды ночью неистовой силой:

В кровь впиталась тишина
Черная, насыщенная
Она стоит…
Ужасное спокойствие пронизывает ее…

4

Макестер искоса взглянул на меня, когда я вошел в Карфакс утром следующего дня. Рубцы на моих руках, царапины на моем лице удивили его, но он оставил это без комментариев. Я искупался и пошел в мою комнату с целью уничтожить идола. Как только я подошел к шкафу, послышался стук в дверь. Это был Хендерсон. Он выглядел бледным, обезумевшим; мог ли он войти? Он сказал мне, что спал, и увидел странный и ужасный сон; и что было еще хуже, он поклялся, что видел предыдущей ночью Рому, входившую в мою комнату. Не зная, что я отсутствовал, он принял мой необычайно растрепанный внешний вид как подтверждение его подозрений. Когда я сказал ему, что Рома ушла несколько дней назад и ушла навсегда, он стоял ошеломленный. Я чувствовал себя истощенным и раздражительным и не хотел ничего другого, как только немедленно приступить к моим планам. Но он не желал уходить и заходил по комнате так, что мне стало не по себе. Я налил себе выпить и сел на кровать, надеясь, что он уйдет, когда увидит, что я решительно не намерен общаться. Однако он сел рядом со мной.

— Вы находитесь в опасности, — сказал он: «и я хочу помочь вам. Если это не Рома приходила сюда вчера вечером, то мои сны более ужасны и зловещи, чем я думал. Есть некоторое присутствие, некая сущность, некая эманация, обволакивающая это место и она абсолютно зла, и полна решимости. Я чувствую её с каждым вдохом. Он хочет огня, она хочет крови и некоторой другой энергии… которую может дать только мужчина.

Теперь пришла моя очередь застыть в ужасе. Образ точечных огней был свеж в моей голове и течение крови казалось вечным сопровождением всех моих мыслей; я был уверен в отношении третьего компонента дьявольского пира.

Хендерсон шептал хриплым, неестественным голосом, который напомнил мне о лягушках, квакающих на болотах в сумерках. Он сказал мне, что проснулся утром, так же как и я в день отъезда Ромы. Но в состоянии интенсивного сексуального возбуждения, сопровождаемого эхом богохульства, словно гнетущий фантом с белыми крыльями снова и снова доводил его до точки оргазма, осушая все его жизненные силы, пока он лежал в истощающем ясном сне. Затем он заметил белый туман, который сгустился и поплыл вверх под потолок. Наталкиваясь на стены комнаты, он уплощался и извивался вниз как двигающиеся щупальца, и наконец, испарился, оставив его вглядывающимся в пустоту. Память был спутана, как в моем случае, но первое, что он вспомнил о вечере накануне, как Рома вошла в зал и прошла в мою комнату.

— И я могу чувствовать ее присутствие здесь сейчас. Его обвиняющий шепот закончился воплем. Я встал и посмотрел на него: «Ну, хорошо, обыщите комнату, черт вас побери, и посмотрим, сможете ли вы найти ее!»

Он выглядел смущенным, извинился, и сразу ушел. Я был слишком уставшим и слишком расстроенным, чтобы предпринимать хоть что-то, кроме сна; и я не уничтожил идола на следующий день.

На следующий день, Макестер улыбнулся меня достаточно дружелюбно, хотя я заметил атмосферу подозрительной осторожности. Он сидел на веранде. Внезапно он сказал: «Это было страшное кровавое дело в лесу прошлой ночью. Я надеюсь, что они поймают ублюдка, который это сделал!»

Мое сердце екнуло. Газета, которую он показал мне, описывала нападение и нанесение увечий, совершенное над юношей, который приплыл вниз по течению из Барнхама Рич через Иглинтон в ялике, который позже был найден дрейфующим в заливе Халмер. Я вернул ему статью и пробормотал несколько слов отвращения. Не было никакого упоминания о девушках или обо мне, но позже я слышал, что в общежитии в Кермстоу были заданы вопросы относительно кражи автомобиля, в которой одна из девушек призналась. Он был найден, оставленным в лесу, недалеко от места самого кровавого злодеяния в истории этой местности.

Я пошел прямо к шкафу с мрачной решимостью. Как только я повернул замок, я понял, что кого-то пытался взломать внутреннее отделение, в котором я держал идола, документы, и…

Странный аромат поднимался вокруг меня, смутно знакомый, но я не мог определить его до тех пор, пока моя рука не соприкоснулась с покровами идола. Они были мокрыми. Липкое вещество цвета ржавчины осталось на моих пальцах, и запах стал острее. Я захлопнул дверцу шкафа и стоял, держась за ручку и дрожа.

Позднее в тот же день я постучал в дверь Макестера.

— Послушайте, — сказал я: «не считаете ли вы, что существует связь между кражей автомобиля и убийством в Невер Вуде — как вы думаете?»

Он посмотрел на меня, как ни странно, почти с жалостью.

— Нисколько, это просто совпадение. Вы же не думайте, что эти девушки были бы на такое способны…

Я жестко рассмеялся: «вы были знакомы с одной из них в одно время, разве не так?»

-Да, был, — ответил он, сухо. Если это даст вам какое-нибудь удовлетворение, это она ответственна за кражу.

— Как же её звали? — спросил я с деланной небрежностью. Ингрид, или как то иначе?

— Сигрид, — ответил он язвительно, — Сигрид Петерсен. Почему вас это интересует? — На его лице было необычное выражение.

— Я не особо интересуюсь, за исключением того, что мне кажется несколько жестоким то, что вы проявляете так мало интереса.

Он опустил книгу, которую пытался читать: «Мой дорогой друг, что вы говорите?»

— Вас не задевает, Макестер, что она может быть замешана в этом ужасном преступлении?

— Лишь в той степени, что она может суметь опознать злодея или злодеев, которые совершили его. Но, я должен сказать, эта возможность крайне маловероятна.

Мои губы пересохли. Кто совершил это? Я думал о Роме.

Рома не может нести за это ответственность; она уехала далеко, далеко. В этом я был уверен. Я ушел, оставив Макесера смотреть на дверь со странным видом.

5

Девушка тихо засмеялась: «Будет то, что вы говорите — адская расплата, если вас поймают здесь. Девушки не должны развлекать мужчин друзей в своих квартирах».

Она в совершенстве сымитировала ханжеский тон и насмешливо улыбнулась. Привязав один из своих чулков к себе на шею, она лежала на кровати и раскачивала одной ногой в чулке взад и вперед, как черный маятник. Затем она остановила на мне несколько угрожающий взгляд.

— Вы тоже были там — той ночью; вы знаете это?

— Конечно, я знаю это. Но я был связан по рукам и ногам и довольно беспомощен, когда вы, варвары, держали меня. Помните это?

Она радостно захихикала и притянула меня ближе, один лакированный ноготь слегка задел мое лицо, когда она провела вертикальную линию вниз по моему телу.

Примерно через двадцать минут, лежа рядом с ней, я осторожно намекнул, что для меня пришло время удалиться.

— Почему? Ведь еще нет и полуночи, и в деревне будет темно по крайней мере до двух. Только тогда вы должны быть осторожны!

— Я уйду так же, как и пришел. Никто не увидит меня.

— Но одна девушка увидит. Она всегда следит за мужчинами. Может быть, она уже слышала вас здесь.

Потом она улыбнулась и прижалась ближе: «Но у нас пока много времени!»

Я не знаю, как долго я оставался; но когда я внезапно проснулся, я лежал на боку, купаясь в призрачном белом сиянии. Сигрид должно быть давно выключила светильник, поскольку болезненный утренний свет пронизывал комнату. Теперь было слишком поздно, чтобы выйти из здания незамеченным. Затем я взглянул на ручные часы: половина первого ночи! Вдруг паника захлестнула меня. Это было хуже, чем рассвет.

Когда я отпрянул от Сигрид, я увидел скручивающееся парообразное облако, выдавившееся из ее тела. Затем тонкое веретено закручивающегося тумана хлынуло из нее, как эктоплазма. Облако клубилось, темнело и почти затвердело надо мной. Когда оно застыло, я увидел Рому, пристально глядящую на меня как бы с огромной высоты. Как и ранее, я заметил в ней странность, сводящую с ума чужеродность, которая отрицала личность, которую я знал. От страха крик застрял в моем горле. Я увидел длинную темную руку, скользнувшую под кровать и снова поднимающуюся с предметом, который мерцал белым светом в призрачном сиянии. Затем чернота.

Я очутился за окнами комнаты Сигрид, опасно свесившись над кустами. Толстые побеги душили стены общежития и хлестали мое лицо, когда я начал медленный и болезненный спуск. К счастью было по-прежнему очень темно, хотя душное горячее тепло было заключено в низкие плотные облака, которые покрывали Кермстоу, как крышка на мангале с тлеющими углями. Комната Сигрид находилась на самом верху здания, и я уже миновал два окна, когда увидел с тревогой, что окно сразу подо мной было освещено. Я инстинктивно знал, что меня кто-то поджидает. Занавески разошлись, и бледная рука распахнула окно, а затем появилась голова. Я быстро спрятал объект, который никто не должен был видеть в густых зарослях побегов, и только отдернул свою руку, когда знакомые глаза посмотрел на меня. Я узнал высокую шведку. Когда я скользнул в комнату, она закрыла окно позади меня. Внутри небольшой квартиры девушка казалась еще более массивной и отталкивающей, чем я запомнил её в лесу. Она возвышалась надо мной почти угрожающе, с насмешливым выражением на сильном озорном лице. Я осторожно рассматривал её. Она носила юбку из какого-то грубого пенькового материала, светлый цветной джемпер, который едва сдерживал ее прекрасно очерченные груди, и белые до икр чулки.

— Я знаю, что вы были с Сигрид.

Ее глаза тлели, когда она зажгла сигарету.

— Это не хорошо, пытаться запугать меня, — сказал я. Мой голос был таким холодным и спокойным, что я подумал, что все это должно быть сон. Ее глаза сверкнули, как летняя молния, высвечивая комнату.

— Она знает; она единственная, кто знает: она — и вы!

Она выплюнула слово с сильным выталкиванием воздуха, что поразило меня. Затем она сжала свою голову, а волна истерического припадка сотрясала её. Ее длинные льняные волосы, струились вокруг неё как золото в свете лампы.

— Вы вели себя очень странно той ночью, — заметил я. Я внимательно наблюдал за ней. Она посмотрела на меня с выражением подлинного страдания.

— Не говорите о той ночи; что произошло в ту ночь; что произошло со мной; страшные вещи, которые я не могу объяснить. Но она знает, и она будет помнить; и когда она это делает…

Девушка была дикой, отчаянной. Я взял ее за руки и успокаивал ее.

— Она знает, — повторила она. «Знала», — поправил я.

Грета — ибо это было имя девушки — смотрела на меня вопросительно

— Знала?, — прошептала она, — тогда…?

Этот один вопрос сказал мне все. Мое чувство облегчения было огромным, невероятным, истинным освобождением от подавления, которое было бы абсолютным, скажи она другое.

Она откинула голову дерзким жестом, который заставил ее большую желтую гриву разметаться по ее плечам, затем она растянулась на кровати, стоящей у одной из стен. Если Сигрид была изящным созданием, то Грета была богиней физического совершенства, и я заметил любопытный факт, который бежал от меня в тот вечер в лесу. Ее ноги были полностью покрыты мягким желтым пушком, который рос гуще там, где бедра расширялись и еще гуще выше колен.

Я поднялся, чтобы подойти к ней, но обнаружил, что едва мог ходить, не говоря уже о том, чтобы насладиться опытом, который она предлагала. Она поняла мое смятение, и лукавый взгляд отразился на ее лице.

— Вы любите мед, да?

— Очень, — ответил я, слишком истощенный, чтобы следовать за сутью её вопроса.

Она села, перебросила свои ноги через край кровати и открыла небольшой буфет рядом. Наполовину пустая баночка прозрачного меда сияла в его глубинах. Она достала её и откупорила.

— Вы голодны; попробуйте это; это снова сделает вас сильным мужчиной.

Она окунала пальцы в банку; а затем, откинувшись на кровати, она смазала медом внутреннюю поверхности своих бедер. Я смотрел,

— Не говорите о той ночи; что произошло в ту ночь; что произошло со мной; страшные вещи, которые я не могу объяснить. Но она знает, и она будет помнить; и когда она это делает…

Девушка была дикой, отчаянной. Я взял ее за руки и успокаивал ее.

— Она знает, — повторила она. «Знала», — поправил я.

Грета — ибо это было имя девушки — смотрела на меня вопросительно

— Знала?, — прошептала она, — тогда…?

Этот один вопрос сказал мне все. Мое чувство облегчения было огромным, невероятным, истинным освобождением от подавления, которое было бы абсолютным, скажи она другое.

Она откинула голову дерзким жестом, который заставил ее большую желтую гриву разметаться по ее плечам, затем она растянулась на кровати, стоящей у одной из стен. Если Сигрид была изящным созданием, то Грета была богиней физического совершенства, и я заметил любопытный факт, который бежал от меня в тот вечер в лесу. Ее ноги были полностью покрыты мягким желтым пушком, который рос гуще там, где бедра расширялись и еще гуще выше колен.

Я поднялся, чтобы подойти к ней, но обнаружил, что едва мог ходить, не говоря уже о том, чтобы насладиться опытом, который она предлагала. Она поняла мое смятение, и лукавый взгляд отразился на ее лице.

— Вы любите мед, да?

— Очень, — ответил я, слишком истощенный, чтобы следовать за сутью её вопроса.

Она села, перебросила свои ноги через край кровати и открыла небольшой буфет рядом. Наполовину пустая баночка прозрачного меда сияла в его глубинах. Она достала её и откупорила.

— Вы голодны; попробуйте это; это снова сделает вас сильным мужчиной.

Она окунала пальцы в банку; а затем, откинувшись на кровати, она смазала медом внутреннюю поверхности своих бедер. Я смотрел,

— Так значит, ты опьянила их своим медом и подвергла перекрестному допросу! Ты хитрая маленькая сука; или я должен сказать большая сука? И что сказала Сигрид?

Я непроизвольно затаил дыхание. Грета пристально посмотрела на меня, и хитрая улыбка изогнула её губы.

— Да, я хитрая сука. Сегодня вечером я ждала.

— Меня? — спросил я.

— Не вас; вы мужчины все одинаковы. Почему я должен ждать вас?

Мы оба засмеялись.

— Нет, я ожидала увидеть Сигрид; но вы пришли первым.

— Вы имеете в виду…

Я не закончил предложения. Теперь я сидел вытянувшись как шест. Она странно кивнула, и стеклянный дикий блеск вошел в ее глаза.

— Теперь мы равны, — сказала она, холодно.

Я смотрел на нее.

— Но теперь вы должны уйти отсюда. Думаю, они уже должны подозревать.

Она опустила голову на мою шею, осыпая мое тело прохладой своих волос.

— Следуйте за мной, но пусть прежде пройдет четверть часа, — сказал я, — я принесу все, что необходимо из Карфакса, и мы сможем взять лодку в бухте Фалбат. Подождите меня в Невер Вуде возле Срубленного Креста.

Я тихо открыл окно, всматриваясь наружу и, поскольку ночь по-прежнему была темна, начал трудный спуск, забрав то, что я спрятал в листве. Мой уход не нарушил покоя общежития ни единым звуком, и я заметил, что окно Сигрид было темным. Но в назначенное время я не нашел Грету в Невер Вуде, и никогда после.

6

Я утверждал, что знал почему Освальд Орджен накрыл идола. Он сделал это потому, что он не мог смотреть на физическое представление Силы, которой он поклонялся. Он был человеком интенсивно абстрактного нрава, мыслящим не в кривых и кругах, но в линиях и углах; он обладал интеллектуальным, а не эмоциональным интеллектом. Для него антропоморфное выражение истины вызывало беспокойство, потому что он усиленно подавлял не сублимированный, страстный аспект своей природы, и это привело его к безумному акту членовредительства.

Позже, я должен был увидеть линейное представление идола, но на данном этапе моего участия в этом деле я еще не сделал этого. Когда я вернулся в Карфакс после тщетного ожидания Греты, Макестер приветствовал меня, как будто я вернулся из длительного отпуска. Без сомнения, мой большой несессер способствовал этому впечатлению. Это было блестящее утро, и я вернулся торжествующим, с чувством свободы которое я совершенно был не в состоянии объяснить. Хендерсон, однако, посмотрел на меня подозрительно и мне кажется, в его взгляде присутствовала некоторая паника, когда я вежливо ему улыбнулся. Он был не единственным, кто задавался вопросом, что же случилось с Ромой.

Если бы Орджен был убежден в том, что его жертва была той единственной и желаемой вещью, которой требовал от него его диковинный фетиш, он сейчас наверняка наслаждался полным поглощением Силы, стоящей за ним. Но все было иначе. Он изуродовал себя из-за страха, гнева, и ненависти к живому воплощению самой Силы, с которой он искал союза.

Я открыл несессер и вытащил закрытое изображение, избегая на него смотреть. Но я не мог так же легко избавиться от тактильных ощущений; они сказали мне, что это было влажное, липкое вещество, природа которого была для меня не известна. Я быстро поставил идола в шкаф, а также различные другие вещи, которые я решил взять в моем бегстве с Гретой.

Теперь я уже не думал об уничтожении идола, — напротив — я был им чрезмерно очарован и одновременно испытывал мрачное отвращение; и я ежедневно представлял его в окружении горящих палочек благовония в

— Ее противник должен был его срезать, понимая, что обнаружение было неизбежно, — сказал Махестер.

— Очень вероятно, — ответил я.

Я оставил его смущенным, как если бы он нащупывал в своем сознании некоторые ячейки памяти, ключ к которым он не мог найти. Я пошел в ванную и посмотрел прямо в зеркало.

7

Что-то заставило меня пойти в комнату Орджена и в последний раз осмотреть её до прибытия нового хозяина. Сладость благовония плыла в воздухе, когда я открыл дверь. Я стоял в темноте на пороге, закрыв за собой дверь, пытаясь отличить бесчисленные течения в атмосфере, которая охватила меня, требуя замечать их отличия. Все они соединялись с Ромой и невыносимой мукой моей одержимости относительно ее происхождения и природы. Я развеял фантом, временно переключившись на свет. С того времен, как я был здесь в последний раз, приходил только уборщик, несколько предметов мебели были на своих обычных местах. Все казалось было в порядке за исключением уродливых царапин на полке в алькове, откуда я вырвал изображение. Я подошел к алькову и впервые заметил пятна сажи, оставленные сгоревшими благовониями. Здесь сладковато-приторной аромат был явственнее, почти болезненный в его грубом и затяжном постоянстве. Это помещение, без сомнения, никогда не потеряет свой ароматический дух.

Я посмотрел на кровать; подошел к ней и растянулся на прохладном свежем белье. Мысли о Роме перемешивались в яркую жизнь, и я погрузился в задумчивость, которая граничила со сном. Интенсивность образов, которые плавали вокруг меня, приобрела гипногогические глубины и ясность, которая наделила их почти материальным существованием. Но хотя я чувствовал присутствие Ромы, она оставалась невидимой. Однако я ясно видел Орджена. Его сгорбленная фигура, склонившаяся перед алтарем, была окутана свободно ниспадающей мантией из темного материала. Он напоминал гигантскую птицу, и не успел я отметить это сходство, как я в самом деле увидел силуэт большого грифа-бородача на фоне гордого синего неба, зависшего над тропическими землями. Затем этот образ исчез и преобразовался: сначала в большого ворона; затем в сверкающего ястреба; и наконец, снова в грифа, который, беспокойно двигаясь, вдруг зафиксировал на мне свои подобные ножам глаза. Я испугался его взгляда, который пронзил меня до самых сокровенных глубин; затем я услышал пронзительный вой, как воет шакал на закате. Звук медленно затих, и я остался один в стоячем океане перекрещивающихся теней, через эту сеть струился бледный тонкий дым парообразного тумана. Он изливался через решетчатое окно и формировался в облако, которое повисло надо мной. В извивающейся массе появлялись любые формы, которые я мог случайно вспомнить. Я подумал о Сигрид и Грете, и их тела беременные пеной, бурлили и пузырились, поднималась надо мной; подумал об их волосах, испачканных кровью и медом; и крик шакала, который закончился приглушенным сдавленным рыданием, проник в облако.

Из-за вечерней жары я разделся, и сейчас смотрел вниз из облачного тумана на мое обнаженное тело, непринужденно лежащее на кровати Орджена. Тонкий рисунок паров поднимался вверх от меня, а я смотрел с удивлением, как тень Ромы, сворачивалась надо мной в волну из моих собственных излучений. Рука опустилась вниз, вслепую пытаясь меня нащупать. Я лежал на кровати, парализованный мыслью, что из моего собственного вещества она могла создать для себя носитель для ее вампирического стремления. Я подозревал, что она пришла с ненавистью, как акт мести против Орджена. Но только в тот момент я понял, что она была всей воплощенной сутью подавленного желания Орждена, суккубом, какой я её когда-то знал; и также демоном одержимости, какой я знал ее через Сигрид и Грету.

8

менно Хендерсон пустил молву, что я прячу женщину в своей комнате в Карфаксе. Хотя Макестер и Рейлик оба признавались, что не видели никого похожего на описания Хендерсона, они были явно подозрительны; и я чувствовал, что нахожусь под постоянным наблюдением, более раздражающим своей неуклюжестью и очевидностью. Я застал Макестера однажды утром подслушивающим у двери в мою комнату. «Учитывая, что все мы имели своего рода связь в то или иное время с девушками в общежитии, зачем делать из этого такой секрет?», спросил он.

Нападение было открытым, и я отбил его откровенным приглашением прийти внутри и посмотреть вокруг. Он застенчиво последовал за мной в комнату и морщился от неприятного облака благовоний.

— Вы знаете, — сказал я, решив узнать его отношение к Роме, — я часто задаюсь вопросом, где впервые встретились Орджен и Рома. Я имею в виду, что в то время, когда она пришла ко мне, было так много проблем и потрясений, что я никогда не думал о том, чтобы спросить её.

Макестер выглядел ошеломленным:

— Она пришла из общежития, насколько я знаю, но почему вы спрашиваете? Все это дело настолько ужасно; в Кермстоу по-прежнему идут запросы. Поэтому не удивительны некоторые подозрения о взаимосвязи между этими смертями и зверствами в лесу.

— Я думаю, что даже у Хендерсона, как известно, бывали посетители из общежития», сказал я, обходя его неприятные намеки.

Макестер пожал плечами: «Вы знаете, он чудак. Мы не верим слухам, которые он распускает».

— Тогда почему вы подслушиваете у моей двери?

Он выглядел встревоженным и огорченным: «Я беспокоюсь о тех делах в общежитии и…»

— И?

— Описание, которое дал Хендерсон для женщины, которую как предполагается, вы прячете, почти точно совпадает с внешностью нового квартиранта в комнате Орджена. Она приедет только завтра!

Я молчал.

После ухода Макестера, я долгое время придавался размышлениям, но не видел повода для беспокойства. Я должен ждать. При условии, что сохранится спокойная погода, я буду ночевать под открытым небом в бухте несколько дней; я чувствовал бушующий импульс поэтического вдохновения и хотел работать беспрепятственно. Но этой ночью более срочный вопрос ожидал внимания.

Я лишил идола его жесткой покрытой кровью завесы и приступил к ночному ритуалу поклонения. Я обращался к нему с любовью, нежностью и открытостью через слова поэмы Рейлика, поразившие меня, как подлинный гимн её славе:

В кровь впиталась тишина

Черная, насыщенная

Она стоит…

Ужасное спокойствие пронизывает ее…

В отличие от Орджена, я мог наслаждаться темным восторгом ее сверкающего тела без сознания вины или стыда. Она хотела огня, я давал его ей каждую ночь; она хотела крови — она была ею переполнена; она хотела того, что мог дать только мужчина — творческую энергию — она брала её каждую ночь через её человеческое отражение — Рому. Я говорю человеческое, поскольку по сравнению с тайной идола, которую я не мог постичь, Рома появлялась и исчезала — время от времени, я клянусь, как физическая сущность из плоти и крови.

Теперь, когда синие завитки благовоний лениво наматывались на темную форму, сверкающая кукла действительно казалось двигалась и танцевала в ее неземном измерении. Но я должен был отвести взгляд от того, что корчилось в тумане из эктоплазмического вещества под ее ногами.

Я снова вспомнил слова Ромы: «Жидкий хаос вечно движущийся, вечно текучий, вечно дышащий — как дыхание сна…». Действительно было похоже, как будто кто-то дышал; дрожащий звук наводил на мысль о бесконечной силе слепого и изначального вида. Арабский алхимик однажды заметил, что «все живые существа разрастаются при помощи слизи». (Из древнего алхимического трактата под названием «Восстановление природы соли», Али Пали в немецком переводе, датируемый 1682 годом.)

На стадии обряда, когда идол, казалось, начал танцевать, я пристально смотрел в зеркало, закрепленное над ним на стене. В бледном свете лунных лучей, падающих наискось через решетку над кроватью, мое отражение появилось как мрачная зеленая маска, глаза, сверкающие лихорадочным волнением, вызванным мутирующими формами. Когда я взглянул в свои собственные немигающие глаза, они приобрели яркую светимость, стали больше, казалось, отделились от лица и пылали над впалыми щеками.

Я знал из записей Орджена, что при помощи пристального вглядывания в пространство между глазами в зеркальном отражении, внутренние чувства пробуждаются к оккультной жизни. Сначала появляется ощущение тупой пульсации, которая резко нарастает; затем можно почувствовать, как будто начинает вращаться маленькое колесо, или лотос, расцветает в головном мозге.

Я сижу в кресле перед куклой и зеркалом, которое, в конце концов, стало окном. Я больше не вижу своего отражения, но неотрывно смотрю через окно на отдаленный пейзаж, раскинувшийся рядом с океаном; затем я увидел лесистую и замкнутую панораму; и многие другие места, как правило, в виде холмистой равнины, ощетинившуюся камнями, с пучками дрока и жесткой травы. Как хищная птица я вылетаю из открытого окна, отбрасывая огромную тень на землю далеко внизу, когда моя стремительная форма проходит под лучами Луны. Если Рома — суккуб, то я также не человек во время этих полетов; как вампир я парил над задумчивой спящей землей в поисках питания и удовольствия. Только те, кто испытал чувство полного освобождения от телесных оков, которое индуцирует такого рода полет, могут понять то возбуждение, которым я был заполнен, когда летел через кричащий ветер, чтобы встретиться с моей природой. Я скользил над щетинистой пустошью, потрясающе четкими низкорослыми деревьями, которые сотрясались и раскачивались под натиском моего приближения, и вскоре достиг далеких холмов поднимающихся и опускающихся в сомкнутых рядах вокруг огромного природного водоема.

Я вскоре узнал о других формах и различных частях пейзажа. Создавалось впечатление больших крыльев, разворачивающихся в ночь; и странно настойчивый призыв, как лай волка или шакала, жутко вопил, словно ветер, звенящий в телеграфных проводах. Большая белая чайка вдруг появилась на моем пути, пересекая его не далеко передо мной. Я узнал оживший тотем существа, которое царствовало как королева на ночной пирушке, к которой я теперь устремился. Чистая красота ослепительного полета чайки, скользящей с превосходной легкостью в лунном свете над призрачным ландшафтом лиловых теней вызывала высший восторг. Белоснежная по сравнению с моей черной формой, она, казалось, вспышкой молнии, приветствующей меня, и я радовался этому признанию. Здесь я был свободен, неограничен, я был ожившей поэмой, творческой реальностью, которая превосходила все способы так называемых живых, которые просто спят и видят сны о затухающих надеждах и страхах. Здесь я почувствовал совершенный триумф нежити или бессмертных, тех, кто живет, не таясь, по-царски, без ограничений, как Великие Сияющие из Аменты.

Поскольку это было одно из моих первых полностью сознательных магических путешествий, я задерживался на деталях, которые, казались для меня в начале странными, но они стали настолько хорошо знакомы мне, когда мои силы и способности увеличились, что позже я считал их обычным явлением, но на этот раз я был ими совершенно очарован. И тем не менее с самого начала, я почувствовал родство с моим призрачным окружением. Не потому ли, большинство из нас путешествует в своих снах, в то или иное время, хотя и не знают об этом; и потому, что в реальности области, которые я пытался изучить, не менее и не более реальны, чем так называемая реальность, которая обычно окружает нас?

Темные холмы растили свои металлические конусы подо мной, и целый ряд форм сходился в одну вершину. Затем, как будто втянутые в водоворот, фигуры спиралью выходили на землю. Это было место свидания, которое стало для меня привычным в моих ночных набегах. Сейчас, однако, я оставался на расстоянии, не желая попасть в водоворот, который хлестал с холмов и опускался вниз корчащейся массой. Я завис на окраине и узнал обширную парящую тень, которая изгибалась, беспорядочно двигалась и которая постепенно окружала меня.

В таких областях, как эта, формы отображают не сущность, но тенденции; и я знал, без сомнения, что нечто злобное намеренно отвратило меня от вихря. Я также знал, что массивная форма — хищная птица — была Ромой. Ее аномально бледное тело сверкало сквозь перья; ее красные глаза светились вожделением к убийству. Эта форма, потрясающая и страшная, потерял свою власть запугивать меня, когда я увидел внутри неё соблазнительно открывающуюся чисто белую, обнаженную форму.

Импульс нашего столкновения звучал как гром. Я увидел массу шакалов, изливающуюся из кавернозных впадин на холмах, которые одновременно подняли свои головы и завыли в тот момент, когда мы соединились в пространстве.

Ее перья осыпались с каждой моей атакой; и когда она царапала, била и выла в своей агонии, красные глаза ее как гибельные светильники освещали дикую сцену внизу. Под кровавым дождем танцевала сверкающая фигура в окружении животных, каждая звериная форма была маской ненасытных атавизмов, проецируемых через эоны времени. Затем мы тоже стали опускаться вниз по спирали дымохода адской воронки; вниз безвозвратно вниз.

Тело Ромы вернуло свою гладкую, ранимую белизну; тем не менее, на ее бедрах я увидел шрамы от моих зубов и глубокую рану в области ее горла. Мои собственные раны и рубцы пылали на мне как горящие драгоценности; и я думаю, что я тогда понял, что когда физическая природа, отбрасывается или отсекается внезапно во время жизни, человек постоянно перестраивает себя в соответствии с врожденным узором тенденций и желаний, не на физическом, материальном, но на другом уровне, или в другом измерении. Черты лица принадлежали Роме, и не Роме; тело было её и не её; ибо разве я не видел её за момент до этого, изрешеченную дырами, из которых хлестала кровь как из пробитой винной фляги, когда мы упали и взорвались, как пулеметы, сцепившееся в воздушном пространстве?

Просвященный герметист (МакГрегор Мазерс) отметил, что даже на мирском уровне существования формы животных наполнены смыслом, и что на астральном плане все обстоит гораздо более решительно. И Бодлер, однажды написал (Из письма Альфонса Тусереля, умершего 21 января 1856 г) что он всегда считал животных грязными и отвратительными, чтобы быть одухотворенными, ощутимыми, расцветающими в материальной форме злых помыслов человека.

Рома могла продолжать принимать различные формы и обличия, но я мог узнать её дух в любой необычной маскировке. Она не могла скрыть горения и вечного влечения, которое пожирало ее, так как она поклонялась идолу, а идол говорил и красноречиво двигался через ее тело. Эти мысли, пронеслись через мой разум, когда мы объединились с извивающимся фризом форм, охватывающих богиню. Я узнавал многие формы; некоторые, двигаясь в тусклом сне, не осознавая своего участия. Когда они проснутся в своей кровати на следующий день, они возможно вздрогнут от смутных воспоминаний о кошмаре. Но теперь они были наполнены блаженством и откликались на радостное возбуждение каждой частицей их тел, так как внеземные чувства расширились настолько, что даже наиболее разреженный контакт влиял на чувствительную плазму с электрической интенсивностью. Сведенборг описал сексуальное слияние ангелов как пожар всего существа; и я подозреваю, что тоже самое относится к эфирной аналогии некоторых других живых организмов.

Фигуры танцевали под кровавым дождем, танцевала и Рома; кружилась, вращалась, прыгала, ее лицо горело от возбуждения. Я увидел белую чайку, лишенную птичьей кожи, ведьму в зловещем очаровании.

Под зеркалом на стене двигался образ. Ночь снаружи стала еще темнее, подобная летучей мыши тень прорвалась через занавеску, и зеленый изможденный призрак отразился от зеркальной глазури; впалые щеки, глубокие впадины тьмы; глаза, сверкающие возбуждением.

9

Когда расцвел день, я был удивлен, обнаружив, что записал эти слова:

Мой фамильяр — женское существо, обладающее уникальным очарованием. Она имеет сильное сходство с монгольской расой, поэтому я думаю о ней, как о моем Азиатском Проводнике. Ее преобладающей физической характеристикой является замечательная эластичность; гибкость, почти змеиная, но все же это не совсем животное, потому что есть намеки на глубокие и загадочные знания, которые поднимают ее над плоскостью просто физического существования.

Я вхожу в сексуальный контакт с этим существом так часто, как могу, так как она всегда жаждет этого, всякий раз, когда и я желаю его. Она появляется обычно на мой призыв, одетая в темно-зеленый, облегающий китайский халат с шелковистой текстурой, который переливается, когда она, изгибаясь, скользит ко мне, создавая неуловимое впечатление огненного дракона. Одеяние плотно прилегает к её шее и обшито богатой золотой тесьмой. Оно достигает почти ее лодыжек и с разрезами с обеих сторон на уровне бедер. Она не носит другой одежды, кроме черного пояса и чулок, и ее маленькие ноги обуты в алое. Ее волосы очень черные, гладкие и глянцевые; ее глаза удлиненные, темные, влажные и миндалевидные; ее цвет лица бледнее цвета слоновой кости и ее рот очень красный и довольно жестокий на вид. Общее впечатление — это очень сложный зверь, предполагающий наличие человеческого-нечеловеческого предка тонкого очарования, которое он так переплетает вокруг своего изначального животного начала, что заставляет наблюдателя интерпретировать его в свете его тайного идеала — как женщину блистательной, но все же темной красоты, которая повинуется малейшей прихоти того, кто её желает.

У меня есть особый способ её вызывать, и она появляется косвенно: не всегдав полностью, так сказать, ее присутствие сначала проявляется через чувство касания, когда она мягко прижимается ко мне, возбуждая медленными ласками. Потом она, кажется, обретает форму и становится живой реальностью для цели моего собственного удовольствия.

Во время соития с ней происходят чудеса; я вижу прошлое, и приравниваю все мои прошлые личности с синтетическим символом «Я» сегодняшнего, вспоминая эпизоды удовольствия или боли по желанию. Помнить — означает просто на самом деле возвращать части или эпизоды старого опыта работы, и переживать те же эмоциональные импульсы, которые ощущались первоначально и которые нравилась; и это, пожалуй, самое большое удовольствие, которое я получаю с моим Азиатским Проводником.

Анатомически она обладает широкими и крутыми бедрами, узкой талией, хорошо развитыми икрами и аномально волосатыми ногами, в этом она похожа на некоторых скандинавских женщин. Ее груди высокие, округлые и твердые, и ее ягодицы красиво оформленные и очень выпуклые. Еще она никоим образом не тяжела или тупа; напротив главным впечатлением, которое она передает, является утонченность, хотя эта маска скрывает животные наклонности. Ее пальцы ненормально удлиненные и сужающиеся; ногти ярко алые, иногда розовато-лиловые. Она носит кольца и браслеты из старинного золота как богатые восточные женщины. Она необыкновенно приятно пахнет острым ароматом, который сексуально возбуждает. Ее голос звучный и серебристый, обладающий качеством хрипотцы, которая весьма музыкальна. Она часто использует самые грязные эпитеты с наиболее непринужденной небрежностью во время ее любовной игры, и принимает самые непристойные позы с гибкостью конечностей, которая всегда поразительна и идеальна. Тем не менее, она может быть намеренно грубой и непристойной и иногда имитирует некоторые животные позы лишь для того, чтобы повысить чувственную стимуляцию. Она воплощает в себе своеобразный анатомический атавизм в том, что она мочится назад, что делает фронтальный контакт невозможным, если она не принимает гротескные позы.

Она может выбрать образ любого костюма и также часто появляется голой. В западном платье она демонстрирует глянцево-гибкую изысканность, связанную с модой французских женщин и в такие времена она полностью отражает «французский» тон и соблазнительность. Или она может быть грубой янки — как будто она была монгольской девочкой рожденной в Америке…

Может быть важным то, что это был первый раз, когда я сослался на «фамильяра» и «проводника» и аналогичные оккультные объекты. Я поэт и мало знаком с терминологией или концепциями колдовства; но здесь я описал суккуба так, словно я был так же хорошо знаком с этим видом, как с люпинами. Я воспроизвел описание так подробно, потому что оно точно предсказывает некоторые из моих опытов следующего дня, когда я бездельничал на пляже в заливе Халмер. Кажется, что некоторые диссоциированные карманы сознания взяли и зарегистрировали различные впечатления, которые я просто записал; ибо до этого случая я не знал Рому как сущность одетую таким образом. Тем не менее, она действительно сопровождала меня во многих более поздних случаях, в таком виде, который я описал. В самом деле, после пробуждения от полета, я делал записи, я отчетливо помню изысканные и бархатистые очертания, начиная от дивана на котором я лежал, сменяя его на кресло под зеркалом во время моего астрального опыта. И я действительно обладал знанием тайного вызова, или набором ударов, которые позволяли мне вызывать этого суккуба в любое время по желанию. Несмотря на это я был не в состоянии точно определить природу Ромы. Я сначала подозревал, что она была отражением подавленного желания Орджена. Потом я думал, что она может быть aquastor (Аквастор (Aquastor или Aquaster) — эзотерический термин, используемый Парацельсом. Он означает сущность, созданную силой концентрированной мысли. Это существо может получить свою собственную жизнь и даже может принять физическую форму. Аквастор имеет астральную природу и не обладает духовными характеристиками. Скорее, он находится под контролем разума лица, осуществляющего умышленное воображение. Если воображение создателя сильно, но неуравновешенно, аквастор может появиться на свет, но будет неуправляем. Примерами таких неконтролируемых аквасторов являются суккубы и инкубы), или тульпой, созданной магически и намеренно. Учитывая Сигрид и Грету, однако, я решил, что Рома была некоторой формой навязчивой сущности, которой было суждено преследовать меня через каналы моих собственных вожделений, через любой носитель женского очарования, который меня привлекал. Независимо от истины в этом вопросе, я был одержим, и обладал, и был не в состоянии избавиться от голода, который появлялся на мой зов в форме Ромы. Возможно, я должен относиться к ней как к Роме Х — неизвестная величина моих снов!

Я сказал, что я был поражен тем, что я написал после моего первого значительного астрального опыта. Дело в том, что я действовал в этих сферах долгое время без сознательного их понимая. Кроме того, моя дружба с Освальдом Ордженом сделала меня получателем дара, который я также до сих пор не полностью понял. Кто может оценить потенциал любого человека? Я убежден, что опыт, который я получил после ухода Ромы, имел некоторое отношение к концентрации мысли Орджена на определенных аспектах реальности. Он действительно наполнил идола силой его подавленной витальности. Я позднее узнал, что на самом деле он передал ему некоторые из своих собственных веществ в обряде, известном азиатом как Прана-Пратиштха, или Церемония Вручения Жизни. Как я ранее отметил, его манера мысли, его метод понимания были математическими: через углы и линии, точки и плоскости, а не через чувства и эмоции. Я же сейчас переживал антропоморфический аспект понимания, который он должен был изгнать из его собственной сферы работы. То, что казалось Орджену геометрической фигурой, мне представляется как очарование, обращение привлекательности непосредственно к чувствам и принятие вещества из излияния моей собственной реакции. Мое наследство, полученное от Орджена было по сути тактильным осознанием того, что в его психике проявлялось как линейный глиф, или янтра, векторы силы которой были известны культистам вуду как лоа и азиатам как шакти, и которые я мог постичь только как плоть, соблазнительную и порочную.

Я понимал все больше и больше, что идол Орджена, его кукла или марионетка, была далека от того, чтобы являться богиней, которая вдохновляла его — она была творением, порожденным им, обладая характеристиками и силами, буквально окрашенными его жизненной энергией, его молитвами, чаяниями и поклонением и… да, его проклятиями!

Когда я смотрел на идола, как я мог бы отрицать излучаемую им огромную власть, и несомненные способности, которые он мог индуцировать внутри меня — ощущения и видения ужасных вещей? Мне казалось тогда, и все еще кажется сейчас, что произошел определенный взаимный обмен между нами тремя. Но мы не можем сказать, кто или что дергает за веревочки, а кто или что является куклой, которую дергают туда и сюда в вечном танце. Все, что я наверняка мог утверждать, что с этого времени, меня посещало существо особой привлекательности, которое тянулось ко мне для получения энергии в виде моего поклонения. И ежедневно давая сущность образу, отраженному в моем разуме, я питал призрака, привидение, но также и вампира, упыря, который стал для меня более реальным, чем «живые» существа вокруг меня.

Именно Хендерсон первым почувствовал присутствие в наших рядах в Карфакс чего-то сверхреального и внеземного. Рейлик тоже не отставал; Он выписывал загадочные линии, которые могли относиться только к проявляющемуся необъяснимому перихорезису.

Именно в этот период я впервые мог вспомнить с любой степенью ясности уже упомянутый линейный рисунок. Сначала неопределенно, туманно он появился на горизонте моего видения, и он всегда совпадал с начальными этапами моих астральных полетов, с тем, что я называл оконным этапом моих путешествий. Это этап, на котором зеркало, в которое я глядел, внезапно становилось матовым, затем прозрачным; потом оно открывалось как окно к астральному ландшафту. За несколько мимолетных моментов геометрия силы принуждала меня пролететь через него, оставляла над ним светящийся отпечаток, как будто это была декоративная решетка, напоминающая решетчатые восточные окна. После неоднократного появления этой янтры, я был в состоянии вспомнить и эскиз ее структуры, который был довольно простой. Заключенный в квадрат каркаса окна появлялся большой перевернутый треугольник содержащий круг с восемью лепестковыми отростками, расположенными по его краям, и напоминающими розу или цветок лотоса. Внутри этого цветка были пять перевернутых треугольников, расположенных в уменьшении размера, один внутри другого. Точно в центре сокровенного треугольника сверкала точка света, которая таким образом эффективно скрывала то, что она скрыта, что она излучала одновременно интенсивную вибрацию и невообразимый покой. Как уже говорилось, только намного позже я смог увидеть силу этой янтры, которая завладела мной. Я не понимал смысла фигуры, и не мог найти ключ к её значению в записях Орджена ни раньше, ни в более позднее время. Но мне удалось выяснить, что сверкающая завитушка в центре треугольника была воронкой, по которой я неизбежно кружился при приближении к месту встречи. Возможно, это был также корень тонкого шнура, который соединяет тонкое тело с его физическим аналогом, и который пульсирует между бровями в области оккультного и атавистического глаза.

Подписаться на обновления

Читайте также

znaharstvo.net

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Anonymous