Репродуктивные табу

Репродуктивные табу

Магия с лежащей в ее основании тайной (коммуникативной изоляцией) поддерживала некоторое отчуждение специалиста-неземледельца в деревенском коллективе, в том числе и его репродуктивную изоляцию. Неотъемлемая составляющая мужской магии – репродуктивные табу, соблюдение которых оговаривалось как условие сохранения силы и, следовательно, профессионального статуса.

Магия с лежащей в ее основании тайной (коммуникативной изоляцией) поддерживала некоторое отчуждение специалиста-неземледельца в деревенском коллективе, в том числе и его репродуктивную изоляцию. Неотъемлемая составляющая мужской магии – репродуктивные табу, соблюдение которых оговаривалось как условие сохранения силы и, следовательно, профессионального статуса.

Пастух должен был соблюдать по отношению к женщинам целый комплекс правил избегания.

Уже весною, беря обход, пастух обещался в течение всего пастбищного сезона не жить с женою. Или его отпускали к жене (это связано с ситуацией, когда он пас в другой деревне) дня на три в середине лета, после чего он должен был возобновить обход (заново совершить все положенные обряды). Часто в его “договор” с лешим входил ряд требований избегания, которые он должен был соблюдать в отношениях с женщинами, с которыми он более всего и имел дело (они выгоняли коров, принимали их с пастбища, доили, принимали пастуха на постой, кормили его и снабжали рабочей одеждой). Уже нанимаясь пасти, он предупреждал, что нельзя выгонять скот простоволосой, босой, с голыми ногами, в подоткнутой юбке или в рубахе без кофты (выгоняли коров рано утром, не успев еще привести себя в порядок). Увидев женщину босой, хлестал ее по ногам кнутом или хворостиною. Женщина не должна выгонять скотину и тем более являться на пастбище во время месячных очищений. Когда пастух ночует в избе, хозяйка не должна спать с мужем и раскидываться во сне. Нарушение этих запретов, по поверьям, могло нарушить охранительную силу обхода: коровы будут “бегать, задравши хвост”, уходить в лес, зверь нападет на стадо и задерет много скота. Особенно опасно, если женщина выгоняет или доит корову грязная, т.е. во время месячных (зверь “почует кровь”) (Ленинградская обл., Тихвинский р-н, д.Наволок). Пастух кричал, ругался на женщин: “Что ты, если обоср…ся, дак ты вымойся утром, а потом уж иди подои корову!”,–а они удивлялись: “Он уж сразу узнает, что грязная подоила корову – у его тоже, наверно, были… “товарищи”-то. Как же он так узнает? Наверняка были (черти)” (Ленинградская обл., Тихвинский р-н).

Пастуху запрещалось играть с деревенскими девушками, участвовать в хороводах, а тем более за ними ухаживать. Г.Н.Мелехова приводит рассказ лекшмозерской жительницы, в девичестве дружившей с пастухом: “Однажды, когда он был при стаде, они так развозились, что она ему порвала штанину. Вдруг – рев коров. Смотрят – медведь задрал корову и недотелку”. При несоблюдении сексуальных табу вина за гибель скотины ложилась на пастуха. Подобная ситуация нашла свое отражение и в фольклоре, например, в новгородской песне, опубликованной Н.Кедровым:

Что на этой на долины

Пастушок пасет, стадо стережет.

Уж как красная девица из-за куста выходила,

Речи говорила, рассказывала:

Уж ты, пастух, пастушечик,

Ты мой миленький дружечик!

Пастух вечера дождался,

Со скотиной разобрался,

Два слова сказал:

Уж ты, жона боярыня,

Новгородска сударыня!

Ты не жди ночевать,

Я пойду гулять.

Пастух ночку ночевал –

Коровушку потерял;

А другую ночевал –

Он полстада растерял;

А как третью ночевал –

И все стадо растерял”.

Чаще, однако, пастухи находили тепло и понимание не у “красных” девушек, а у старых девиц или вдов, на что общество смотрело с большей терпимостью. В этом случае, по поверьям, обход не пропадал, хотя опасность все-таки возникала. А.Е.Финченко приводит в своих тихвинских материалах эпизод из жизни местного пастуха, который, по словам односельчан, “жил со старой девой. И он днем ушел к этой, ко старой деве. А у его, наверное, тоже обход был, чтоб без его коров с лесу не выпускать. Пришел в деревню неизвестный мужчина и говорит: – Где пастух? Там сейчас зверь всех коров задерет,–и пропал. Бабы – голосить. Пастух вышел:–Не ходите. Я сам. Пошел – все коровы целы. Во…”. Этнограф уточняет: “Это был леший?” – “А как же: мужик – пришел, да сразу и пропал, как не было…” (Ленинградская обл., Тихвинский р-н.). Показательно, что в этом случае сила обхода (и профессиональный статус пастуха) не пропала: леший не лишил пастуха своего покровительства. Связь со старой девой или вдовою допустима (хотя все-таки нежелательна); полностью табуированы для него только девицы.

Вообще пастух вытеснялся с брачного рынка. Брак с ним считался нежелательным и даже позорным: “За пастуха кто пойдет замуж? Это уж последнее дело. Значит, ничего больше делать не может (раз в пастухи идет)”. – “Будут звать, что ты “пастушиха” – вроде позора выйти за него” (Костромская обл., Парфеньевский р-н, с.Никола-Ширь, 1982 г.; д.1416, л.63. Ярославская обл., Пошехонский р-н, д.Гридино). Такое убеждение встречалось нам повсеместно. Отмечают его и наблюдатели XIX века. Существовал даже запрет девушкам причесываться на ночь – а то “ее суженый будет пастух”. Тем же пугали девушку, если она бросает где попало платок, не кладет на место свои вещи: “Уж быть тебе, Машка, за пастухом”,–говорила ей мать (ТА, д. 834, л.13. Новгородская губ., Череповецкий у., 1899 г.).

Впрочем, практика вносила в это правило некоторые коррективы: пастухи женились на вдовах с детьми, шли в примы к засидевшимся девушкам – и оставались в деревне, где пасли, на всю жизнь (Вологодская обл., Харовский р-н, д.Бугры; Ярославская обл., Даниловский р-н, д.Хотиново; Кировская обл., Советский р-н, с.Колянур, д.Долбилово).Чаще, по нашим наблюдениям и воспоминаниям сельских жителей старшего поколения, пастух был одинок – совсем не женат или жил отдельно от жены во время пастьбы. Такой вариант выглядел как нормальный, обычный и наиболее приемлемый – нормативный.

Подобные табу (может быть, не столь подробно разработанные) прослеживаются и в связи с другими профессиями, например, пчеловодством. Женщине, по известным и сейчас представлениям, нельзя ходить на пасеку во время месячных: говорят, что пчелы придут в возбуждение от резкого запаха: что перестанут вестись; что ульи загниют – т.е. мотивировка варьирует от рациональной до вполне магической. Чтобы пчелы хорошо велись и рои не улетали, по поверьям, не следует “грешить” с женою. Это поверье зафиксировано, в частности, в заговоре, обнаруженном в тайной книжке казанского пчеловода: “Кого пчела ненавидит. Ненавижу воеводу распаливаго, мужа лениваго, жену сонливу, от врага лукаваго девицу, язык страмноглаголив, душу погубляя”. Опасен не только “грех”, но и разговор на темы “греха” (что выдает главным образом мистическую подоплеку этого запрета). Поэтому считается, что лучше всего пчелы ведутся у стариков или монахов (ср.: обычные пасеки в монастырях) (ТА, д.309, л.27. Вологодская губ., Никольский у.). Объяснения – опять от практически-рациональных (“запахи”) до мистических: “Пчела не вдова и не мужняя жена; мужа у ней нет, греха не имеет… Пчелиная матка, таким образом, непорочна”, откуда и постоянная метафора “пчелиная матка – Богородица”.

Коновал самой сутью своей профессии противостоит воспроизводству жизни. Фольклорное сознание относится к нему с некоторой опаскою, предполагая возможность распространения его антикреативной активности не только на домашних животных. В с.Нижний Спас на р.Кокшенге (в Ваологодской обл.) мне рассказывали, например, следующий случай. “Микифор был коневал – с Мезени. К одной молодой вдовухе пришився. Да она отлягнула ево. Она обернулася – корову доить,–да он парня (ее сына. – Т.Щ.) подлегчил. И скрылся. Парень очень сильный – что медведь завелся сильнюшший – кастратик-то. Быков-то специально легчили, чтоб они жирные были, сильные…” (Вологодская обл., Тарногский р-н, с.Нижний Спас). Этот Микишка, по рассказам, портил свадьбы, обращая всех участников в стаю волков, и вообще был настроен антикреативно. Связь с коновалам, по представлениям деревенских жителей, не сулила ничего хорошего: бросит или испортит (т.е. напустит порчу – несчастие, болезнь). На р.Ваге до сих пор помнят случай начала ХХ в.: коновал лежал в доме на полатях (остановился ночевать). “Девка пошла, а он на полатях. Она дернула его за пояс, со смехом, да ушла. А он что-то подделал – дак она за ним бежала 12 верст взяпятки! Что-то сделал…” (Архангельская обл., Шенкурский р-н, с.Шеговары).

Известны случаи самооскопления коновалов (еще один вариант реализации антикреативной установки). На Северо-Западе широкой известностью пользовалсиь коновалы-ладожане (из Новоладожского у.). Корреспондент Тенишевского бюро пишет об одном из них: “В дер.Раменье был коновал Яков., богатый мужик; про него слава шла нехорошая, он… считался раскольником, а под старость веры был совсем другой, да и сына Ивана… в ту же веру свел. Этот был горбатенький, голосок тоненький, на бороде пять-шесть волосков, а баб до смерти не любил. Худая эта вера,– говорили крестьяне,– коли баб нельзя любить!” (ТА, д.1469, л.12. Петербургская губ., Новоладожский у., 1898 г.). Речь идет о \»вере\», т.е., по всей видимости, о принадлежности к секте скопцов (хлыстов). Другие коновалы, наоборот, заводили себе в местах отходнического промысла “зазноб” и жили на две семьи,–также нарушая, впрочем, общепринятые репродуктивные нормы. Чаще всего коновал имел в глазах населения тех деревень, по которым ходил, статус “старика” (что означало, по заключению Т.А.Бернштам, невозможность иметь детей – неучастие в воспроизводстве). Этот статус приписывался ему даже в тех случаях, когда он по возрасту и возможностям стариком еще не был и не считался в своей родной деревне: “Коневалы… знающие были… Старики были,–говорят на р.Пинеге. – Старики во цвете уж.(мой) свекор – коневал, глава семьи был. Только считался стариком, а так во цвете еще – и жонка у него, и всё” (Архангельская обл., Пинежский р-н, с.Веркола). Статус “старика” (отстранение от прокреации) связан только и именно с его профессиональной деятельностью, а вне ее (дома) мог и не реализовываться.

Магические возможности печника также могли принимать антикреативную направленность. Неудовлетворенные оплатой или хозяйским угощением, печники будто бы мстили с помощью своих тайных средств: печь дымила, с полок в запечном углу падали горшки и чашки, хлеб не пропекался, а пища в горшках пригорала от неравномерного нагрева печи.. Месть эта касалась гл.образом женщин, которые проводили у печи значительную часть времени, а в ряде случаев прямо угрожала женской репродуктивной сфере. “Печники делали: станет женщина топить, а у ней сарафан прям на голову подымет” ( что грозило как позором, так и простудою),–рассказывает о такой мести пошехонский старик-плотник (1904 г.р.), знакомый, между прочим, и со смежной профессией печника. Этот фокус зафиксирован в тех же местах А.Баловым в 1898 г. В Череповецком у. Новгородской губ. он назывался садить копуна под печь и заключался в конструктивном приеме, обеспечивавшем постоянные сквозняки – ветер из-под печи (где оставлялось пустое пространство) с помощью устроенных ходов и отверстий направлялся как раз под подол стряпухе. Говорили же об этом как о проказах какой-то нежити: “Недовольный мастер садит “копуна”, вся проказливая деятельность которого ограничивается… тем, что когда стряпуха подойдет близко к печке и сунет голову в устье ея, чтобы посмотреть…–в это время “копун” копнет ее под подолом” (ТА, д.1788, л.2. Ярославская губ., Пошехонский у., 1898 г.; д.834, л. 10. Новгородская губ., Череповецкий у., 1899 г.). Сквозняки, устроенные недовольным печником, воспринимались как деятельность мифологического существа, покушавшегося на женские гениталии. Можно заметить также, что существо, которое, по поверьям, напускали плотники, в ряде случаев называлось кикимора. Напомним, что кикимора в народных воззрениях – домашняя нежить, чаще всего душа умершего ребенка, проклятого матерью или некрещеного (поскольку всех детей крестили, даже нежизнеспособному повитуха сразу же накидывала на шею крест, и по произнесении молитвенной формулы он считался окрещенным,–некрещеными умирали, по всей видимости, внебрачные дети и тайно умерщвленные во чреве или сразу после родов). Иными словами, кикимора – образ материнского греха или, во всяком случае, неблагополучия в репродуктивной сфере: за ним смерть ребенка, отказ от него–материнское проклятье, аборт или детоубийство. Плотницкая месть, таким образом, связана как-то с этой – антикреативной – областью значений.

Определенная опасность воспроизводству исходила, по народным воззрениям, также от гончара. В Полесье бытовало поверье: если он проедет со своими горшками в Святки (период свадеб и предсвадебных игр), то местные девушки не смогут выйти замуж. Поэтому горшечник должен был продавать горшки в Великий Пост (время действия, среди прочих, и репродуктивных табу). Если же он появлялся на Святки, то девушки старались украсть с его воза и разбить горшок – чтобы выйти замуж.

Определенная опасность для сферы воспроизводства приписывалась кузнецу и мельнику, от которых также эту сферу (т.е. “женщин и детей”) старались изолировать.

Мельник в народных представлениях, как правило, старик, инвалид, часто одинокий. Приписываемую ему колдовскую силу использовал, среди прочего, для того, чтобы портить свадьбы (П.В.Шейн приводит рассказ, как обиженный мельник превратил всю свадьбу в волков).

Женщинам и детям не советовали ходить к мельнице, особенно поодиночке. Здесь играли роль и уже упоминавшиеся выше поверья о том, что мельник завещает людей, особенно детей (отдает их в жертву своему покровителю – водяному), и его собственное поведение, иной раз экстравагантное: “Я помню,–говорит о своем детстве пошехонская жительница (1910 г.р.). – Какой-то мельник был – кусал нам все уши – пугал! А я девчонкой еще была. Такой был и старичонка – ненарошный. Надоедали мы ему, что ли? Кусал нам все уши. Боялись ходить мимо мельницы. Шутил по-нашему…” (Ярославская обл., Даниловский р-н; о подобных шутках имеются сведения также из Вологодской обл., Харовского р-на, Гомельской обл. и р-на). Мельники нарочно пугали детей рассказами о нечистой силе, якобы живущей у них на мельнице. Да и без этих рассказов место пользовалось в округе недоброй славою, как обиталище водяного, растрепанной шишиги или мокрой русалки, мелких бесов-ичетиков и т.п. нежити. Так или иначе, мельница в некоторой степени табуирована для женщин (в первую очередь юных девиц) и детей.

То же, но в еще большей степени, относится и к кузнице: “У кузницы раньше нечистый покажется – то мужиком стоит… ночью казалось”,–говорят вятские жители (Кировская обл., Яранский р-н, с.Шишульга). В белорусском Полесье “кузница становилась кало речечки. И детей пугали: “Не ходи, там баба-Яга жалезная”. – Вона ж у реки, у вады: “А то жалезная баба зъест” (Гомельская обл. и р-н, с.Грабовка). Возможно, такая табуированность кузницы связана с ее ролью как “мужского клуба”, места мужских собраний, разговоров и выпивок.

Подытожим. Практически все перечисленные мужские профессии предполагали некоторую степень репродуктивной изоляции. Ее мотивировкой служили представления об особой магической силе их носителей, которая могла быть антикреативна, а с другой стороны, сама пропасть при соприкосновении со сферой воспроизводства жизни. Речь идет об изоляции от женщин и детей – но отнюдь не от мужской части населения. Любопытно, что изоляция распространялась не только на самих мужчин-профессионалов, но также и на их жен: жена пастуха вызывала сожаление или несколько пренебрежительное отношение (“пастушиха”); жен мельников и кузнецов часто считали ведьмами; то и другое – поводы для избегания, несколько отстраненного их положения в женском сообществе.

Подписаться на обновления

Читайте также

znaharstvo.net

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Anonymous