Говорит Зос

Говорит Зос

Я впервые столкнулась с работами Остина Османа Спейра в начале сороковых годов. Кеннет показал мне «Книгу Удовольствия», которую он приобрел в книжном магазине «Атлантис» на улице Музея. Его тогдашний владелец, Майкл Хоутон1, принес её из-за притягивающего взгляды занавеса, скрывающего заднюю стену его магазина, где скрытые от глаз профанов, хранились специальные раритеты. Это была магическая сторона работы Спейра, которая поразила меня. Это казалось для меня совершенно оригинальным — совсем не напоминает «Fin de Siecle», «Модерн» или декадентское движение — и его смесь сигил, изображений и текста была абсолютно уникальной. Его «Земля Инферно», которую я увидела позже, была более похожа на работы Бердсли.

Для меня первое указание на то, что Спейр был «фактическим» человеком, живущим и в Лондоне, пришло через популярный иллюстрированный журнал, который описывал его как старого бродягу, окруженного кошками.

В этот же период, я имела обыкновение позировать иногда в доме Герберта Бадда, одного из учителей школы Искусств Святого Мартина, который давал частные уроки нескольким студентов по вечерам и в выходные дни. Он жил в одной из студий авеню, не далеко от Фулхэм Роад возле дома №33, где Алистер Кроули5 издавал много лет назад журнал «Равноденствие». Я должно быть уже говорила про этот день и о Спейре в связи с ним. Выяснилось, что они вместе учились в Королевском Колледже Искусств. Он описал Спейра в те дни как «богоподобную фигуру, перед которой трепетали другие студенты, справедливое существо, как греческий бог, с курчавой головой, гордый, своевольный, практикующий черную магию, принимающий наркотики, презирающий толпу».

Эта картина произвели на меня глубокое впечатление, так как я была молодой и романтичной. Я написал Спейру через издателя. Он жил на Брикстон Роад в подвале ранне-викторианского дома с террассой, обреченного на снос еще до войны. Он ответил и назначил дату. Я пошла, вооружившись кое-каким количеством денег.

Первая встреча с гуру часто изображается как шокирующая6, я буквально онемела, когда он открыл дверь. Он был старым, сгорбленным, дряхлым на вид, одетым в рваную одежду, в которой он, возможно, спал; Он был растрепанным; его руки дрожали. Но он был приветлив и прост. Он пошел вниз впереди меня по темной лестнице, сломанной и не покрытой коврами. Я сказала глупо: «Вы знаете, я предполагала, что вы были похожи на греческого бога! Тот, кто знал вас в колледже, описал вас мне».

Он улыбнулся кротко, без следа обиды или раздражения, провел рукой по своему лицу жестом, который, как я впоследствии узнала, был весьма характерным для него и просто сказал, что «это было давным-давно…». Придя в подвал, он показал мне хаотическую гостиную, расположенную на половину ниже уровня улицы. Там был стол, заваленный лекарствами, красками, огрызками, кистями, бумагами, рамками — все покрыто грязью. Непроданные картины с его последней выставки были уложены вдоль стен. Он начал сразу же показать их мне.

Его работы можно разбить на несколько категорий: прямые поиски образа в пастелях «местных типов» имели простой характер исследования, или масло-«Выпивка и табак» была скорее в стиле Эрика Кеннингтона. Также были сидерические портреты, более творческие, с использованием лица просто в качестве предлога для геометрических причуд. Потом был более формальный «ексиканский» подход — цветные маски на дереве; также изображения, включающие глифы и модели из его собственного специфического алфавита, который состоял из сокращенных до симметричного глифа слов, непонятного для сознательного разума, и таким образом способного обойти его цензуру. Но панические астральные пейзажи Спейра были моими любимыми, освещенные губительными лунами и солнцами и заселенные странными существами, полу-животными, крылатыми, марсианскими, венерианскими и лунными. В тот первый раз, когда я видела его, я купила удлиненную голову, очень простую — портрет духа проводника, как он сказал — и мексиканскую маску , которую я подартла Кеннету как сюрприз на день рождения.

После этого мы видели его много, много раз, действительно ограничиваемые только тем, что мы могли потратить; потому что, хотя он был самым щедрым человеком и дал нам много рисунков, и всегда был готов — и был в состоянии — купить напитки везде, в неустанных раундах с ним по лондонским пабам, мы приходили к хорошим затратам каждый раз, даже если мы все брали только пиво.

Он показал нам много удивительных мест в Саутварке — все очень трущобные. Как описать южный Лондон в конце сороковых и начале пятидесятых годов? Мир практически без автомобилей; автобусы с окнами по-прежнему заклеенными против взрывов бомб, протекающими в дождь и настолько ветхие, что на холмах в Кристал Пэлас иногда даже нужно было выйти и подниматься на крутой склон пешком, чтобы затем вернуться в автобус на его вершине; устаревшие трамваи, искрящие и грохочущие, со Спейром, карабкающимся на борт, в раздавленной шляпе на голове и с разлетающимися фалдами пальто — одетый в набор одежды, полученный от различных людей, включая, возможно, наших отцов — исступленно размахивающий руками на прощание после незабываемой ночи.

Огромные разрушающиеся григорианские и лепные викторианские террасы на широких проспектах неразрывно смешанные с более ранней сетью узких улочек с разрушающимися домами ремесленников, оставленные без внимания и осужденные на разрушение еще до начала войны; все это чередовалось с огромными пустыми, разрушенными бомбами местами, задушенными розовато-лиловыми сорняками с остатками живописно разрушенных, оклеенных бумагой стен, и арочными окнами, зияюще открытыми в небо (столь же романтичные, как изображения любого старого мастера в Национальной Галерее, если только вы не оказались поблизости в то время, когда сбросили бомбы), оставленные, так же, какими они были в течение многих лет подряд, в дружелюбном настроении исчерпанной апатии после судорог начала сороковых годов.

Но на каждую руину и воронку там было должно быть, по крайней мере, десять пабов; небольшие уютные номера в L-образных григорианских домах или огромные дворцы XIX века, с несколькими жилыми «общественными» этажами, «приличными» салонами, бильярдным залом и так далее. Уникальная обстановка из красного дерева, латуни, замысловато тисненой кожи и матового стекла, рельефные потолки, запятнанные богатой смесью табачного дыма, аромата пива и духов, дыма от горящего угля на решетках и плитах, смешанного с тонким сладковатым дуновением старинных ковров, кокосовых циновок, линолеума и гниющих половиц. Иногда там бывал пианист — снова и снова — наигрывающий «тему Гарри Лайма» из фильма «Третий
человек»; эта мелодия казалась подписью Спейра в тот период, и прослушивание её сейчас наполняет меня ностальгией.

Здесь он был Остином для местных корешей. В это время местное население по-прежнему почти полностью состояло из семей владельцев магазинов, торговцев и рабочих, часто живущих на одной и той же улице на протяжении многих десятилетий. Странно, но Спейр был очень общительным и компанейским; но он никогда не «смешивал плоскости». Его болтовня с местными жителями не касалась тем, которые он обсуждал с нами. У него был большой круг знакомых среди регулярных завсегдатаев его любимых пабов — многих больших характеров и веселых компаньонов выпивки. Он как-то сказал, что другие «ценят меня меньше, чем мои кошки». Там были «мошенники» и пижоны, уличные торговцы и носильщики с их вульгарными сестрами, женами и подругами. Некоторые из них были арестантами (вам не нужно было многое сделать в эти дни, чтобы отправиться в тюрьму) или черные коммерсанты, которые хвастливо обрабатывали своих дружков, чтобы те купили выпивку на доходы от покупки — или кражи — и продали дефицитные нормированные вещи. Их «показуха» состояла из небылиц, таких как мнимое владение одним из бронированных лимузинов Германа Геринга; такое бахвальство терпеливо сносилось остальной частью посетителей паба, размышляющими над их напитками без комментариев или жалоб. Тогда было мало признаков тяжелых преступлений с применением насилия или продажи наркотиков, которые были вытолкнуты кровопролитием, которое произошло совсем недавно во всем мире, и которое предложило вполне широкие возможности исчерпать любые скрытые тенденции к уничтожению себя или других.

Спейр угрожающе хмурился на них из под полей его фетровой шляпы пронзительными, как аквамарины глазами, увеличенными очками на кончике носа. Вся эта толпа однако обращалась к нему с сочувствием — хоть и без следа понимания -уважая его картины, выставленные на стенах их пабов (немыслимый сейчас вандализм) и мирилась с его часто любопытными или неуместно «выделяющимися» посетителями.

Он рассказывал нам истории о ранних днях и более поздних; о довоенном времени «когда вы могли бы сходить в мьюзик холл иметь хорошую ночь и койку за шестипенсовик». С поистине бесклассовой точки зрения художника он жестко шутил о некоторых «чудаках», которые совершали паломничество в его подвал, чтобы увидеть его, и то, как они себя вели, применяя язвительную наблюдательность — столь резкую, как его портреты — к «женщинам из высшего класса», реагирующим на его работу и окружение. Я помню его рассказ о профессиональной паре, занимающейся мастурбацией перед ним — полностью его игнорируя — по копии Крафт-Эбинга, которую они заказали ему проиллюстрировать для них. Где могла бы быть эта коллекционная часть теперь?

Он был также внимателен к тому, что они носили, когда приезжали в трущобы. Он однажды безапелляционным образом сказал Кеннету, предлагая путешествие в особо опасные зоны доков: «Не появляйся в этом костюме!» Это было абсолютно нерушимое сокровище, сшитое на заказ из довоенной ткани; тот же самый костюм по прежнему пробуждал сатиру Бена Николсона, спустя несколько лет, который сказал, что он «больше подходит для Реджинс Парк», чем для Уэльских Холмов, где мы остановились в то время.

Спейр показал нам, «Джорджа» и другие прибрежные пабы, открытые с самого раннего утра для докеров. Он имел обыкновение брать лакомые кусочки, завернутые в газету, чтобы прокормить стаи мародерствующих кошек — одичавшие кошки приветствовали его жутким, свистящим, шипящим хором, они размножились в грязных разрушенных складах на южном берегу Темзы. Он дал нам строгое указание не касаться их — чтобы они не «бросились на чью-то руку». Он был помешан на кошках. Они все сползались к нему, уютные ручные потерявшиеся кошки, бродящие по «кухне», которая была его задней комнатой с решеткой для угля и большим количеством картин в ней, и которые выходили на заплесневелый небольшой двор, где ничего не росло в зловонной почве. «Загнивая в этом мрачном подвале», он любил вещи в их естественном состоянии. «В действительности с животными я не одинок. Я люблю вещи, растущие на их месте…» Он сказал, что он не любил цветы в вазах. Однажды у него был большой бак с водой, в котором он выращивал растения с сильными стеблями, ветвями и листьями. Он заботился о росте и движении в мире растений и деревьев.

Он был очень гостеприимным и всегда с любовью предлагал нам чай в причудливых небольших квадратных чашках с узором из бабочек, прежде чем мы отправились в наш раунд по пабам. Он был готов говорить о своих доктринах, они становились все более и более сложными с неизменной поддержкой, интересом и пониманием Кеннета — поздний час, уютный паб, дружелюбная компания и приятные пары алкоголя и табака. Мы никогда не видели его действительно пьяным, хотя в последние годы он мало пил, за исключением жидкости для восстановления сил и даже порой без этого. У него была весьма обескураживающая привычка поглощения всех видов лекарственных средств, которыми, как он клялся, он сам от себя лечил, так сказать. Он думал о врачах как о «действующих из лучших побуждений, но бесполезных». Когда он был прооперирован перед смертью в 1956 году, медсестра сказала Кеннету, что «его внутренние органы были в очень плохом состоянии». Еще в 1954 году он писал: «31 мая. Я думал, что пришли мои последние моменты здесь -когда я отказался от переливания крови, мой врач (в больнице) дал мне три дня жизни… Во всяком случае, я вылечил себя самостоятельно, медицина, (я знаю) и диета — я надеюсь, что теперь я могу вылечить любого также с анемией!! Я определенно получил более двух доз моими собственными усилиями!!!»

Он сильно любил, но также и сильно ненавидел людей. В качестве примера были его отношения с Алистером Кроули, который имел копии некоторых рисунков Спейра во времена «Равноденствия» в 1909 году. Это вечный позор, то, что два этих наиболее типичных английских эксцентрика не смогли организоваться в тот период для сотрудничества, что могло бы дать незабываемый результат. Кроули — с ностальгией, скорее как отец, вспоминающий своенравного ребенка — сказал Кеннету в 1945 году, что он всегда был очень высокого мнения о работе Спейра; но, что он не верит лично Спейру, который превратился в «черного» мага, уйдя полностью в собственную оболочку. Конечно эта добровольная «ссылка» была частично ответственна за его оригинальность.

Что касается Спейра, он утверждал, что терпеть не может Кроули, хотя подчеркивал, что Кроули всегда был самым правильным, щедрым в денежных вопросах и приятным человеком. Но он считал его позером и эксгибиционистом. Как пример, он рассказывал историю о поведении Кроули в кафе Ройял, когда он перевернул блюдо с едой себе на голову, и в другой раз, одевшись в полные регалии, он прошел по Риджент Стрит «без привлечения какого-либо внимания», доказывая, что он сделался невидимым. Спейр утверждал, что люди прекрасно его видели, «но просто не хотели беспокоить». Ему не нравилось говорить о Кроули со своими друзьями. Однако в этой книге придерживаться этого запрета оказалось не возможно, так как Спейр и Кроули вращались в одних и тех же оккультных и художественных кругах в их молодые годы, разделяя многих знакомых и — конечно, — всепоглощающий интерес к магии.

Это правда, что Спейр иногда мог быть невероятно упрямым и своевольным, как тот, кто «скорее собьется с пути, чем будет следовать за кем-то» — возможно эта особенность, которая вместе с его полной прямотой, действительно ускорила его мирское падение. Тем не менее, его ограничения были частью его харизмы.

Существуют различные версии такого поведения в кафе Ройял, разбросанные среди других записей того периода в начале двадцатого века.

служили для концентрации сути его ЗОСсности, так сказать. Осторожно обходя его фанатизм и предрассудки, люди купались в спокойных водах его любви.

Он сказал, что это была просто сила обстоятельств, отсутствия денежных средств и потребность в свободном пространстве, где его бы не беспокоили, которые заставили его похоронить себя южнее реки, а не доктринерские убеждения солидарности с трудящимися или кем-то еще — это важно. Однако он действительно предпочитал подлинное поддельному во всех вещах, и никто не может сомневаться в том, что южные лондонцы тогда были безусловно подлинными.

Чем старше он становился, тем больше он был зависим от его непосредственного окружения, особенно после того, как его дом подвергся бомбардировке в мае 1941 года, он был серьезно ранен в правую руку, потерял свой дом, все произведения искусства, книги и труды, и свое имущество. Даже к тому времени, он по словам Веры Уэйнрайт — «показывал большую дыру в его полу, через которую в один вечер упала неразорвавшаяся бомба. Все другие жители были вывезены в течение ночи, но Спейр отказался — остался с этой живой бомбой где-то под домом…». Вообще, Спейр сказал нам, что был невезучим: «В тех случаях, когда есть возможность упасть, я упаду!» Это возможно были верно и в отношении его работы. Я помню одну из его книг в читальном зале Британского музея опаленную, зажигательной бомбой и два прекрасных ранних рисунка, принадлежащих Джеральду Йорку, поврежденные водой, тоже из-за воздушного налета.

Начало жизни сына полицейского лондонского Сити проходило далекого от домов кокни, хотя он родился под звук колоколов Святой Марии Ле Боу, который охватывает родину истинных кокни. Его одаренность была признана рано. Его сестра помнит его как самого красивого справедливого ребенка — «просто как озорной эльф». Она преклонялась перед ним и действительно никогда не простила его «падение» и добровольную ссылку. И при этом она не могла принять мягкий, игнорирующий южно лондонский акцент его поздних дней.

Он отправился в политтехникум Боро и прямо оттуда в раннем возрасте 15 лет в престижный Колледж Королевского Искусства; Там им все восхищались. Он встретился с «артистическим» набором его времени и другими современниками, которые позднее стали колоннами скучного академического образования. Он был дружественным с женщинами передовых взглядов, таких, как Сильвия Панкхурст и сестра Бердслей, Мэйбл, чей портрет, выполненный карандашом, теперь находится в музее Виктории и Альберта. Он очень любил их, и общество женщин создало вокруг него большую суету. Такие художники как Джон Сингер, Саргент и Джордж Фредерик Уоттс называли его гением.

Он стал погружаться в изучение структуры, стоящей за произведением искусства: «Я помню, как был потрясен показанным мне альбомом Ребёрна14, который принадлежал моему другу доктору. Он содержал целый ряд усилий реализовать одну идею для портрета! В этом возрасте я считал, что великий художник просто садится и начинает рисовать прямо на холсте. Конечно я знал, что возможно так и бывает, но мой многолетний опыт и опыт таких людей как Уистлер (косвенно), Саргент, Джон, Орпен, Брэнгвин и многих других говорил, что вдохновение и идеи появляются внезапно и полно, но разрабатываются и используются совсем иначе…Я видел, что Саргент потратил более недели на руку, соскабливая и переделывая её раз за разом. Ничья из работ не выглядела более гладко или прямо…» Спейр добавил, что полагал, что, несмотря на традиционные формулы, подлинный художник мог все же «иметь свежие видение первого впечатления и впоследствии разрабатывать его в студии… »

Несколько позднее он сотрудничал в публикации поэзии: «Я опубликовал Сквайра, Йейтса и т. д. Я либо использовал адрес типографии или мой собственный. Даже форма № 2 была опубликована от моего частного адреса. В целом, включая журналы, я опубликовал около 20 различных работ — беря на себя все расходы и т. д. Я занимался публикацией поэзии новым путем… Бумага ручной работы, лучшая печать и т. д. Книгу Йейтса я сделал в двух цветах, все записывалось вручную в сделанные блоки. Это стоило мне чертовски много времени и денег. Опубликованные издания были распроданы в первую неделю. Каллиграфические оригиналы находятся в Британском Музее. Книга Сквайра была проиллюстрирована красивыми начальными буквами выгравированными на дереве. Никто на этом не сделал каких-либо денег. Прибыль была в результате. Они не могли заплатить, не переиздавать — только для себя. Я дал Йейтсу 25 копий (которые он подписал и продал за три или четыре гинеи один раз). Сквайру дал 50 экземпляров бесплатно и так далее…» В этот период, все шло путем Спейра: «…В конце концов, я пошел к Джону Лейну и продал ему 12 рисунков по £ 100, мне тогда было 18 лет, и сказал ему, какой текст поместить к ним.

Я признаю, что я не смог бы сделать это сейчас — у меня уже нет наглости… Джон Лейн сделал свои деньги и захотел больше — поэтому появилась форма 1…»

Он утверждал, однако что «по большей части поэзия сама себя иллюстрирует и эти изображения являются просто интересным украшением. Величайшая из всех книг (Келлская книга) не иллюстрирует текст больше, чем это было бы у Платона или Стерна — и кого это волнует? Стиль ни одного художника никогда не находится в гармонии с тем, что он иллюстрирует. Джон, Сезанн, Брэнгвин и т. д. иллюстрировавшие Библию или другие книги, это всегда их собственный стиль и всегда ультра современный; и я полагаю, что в большинстве случаев будет заметное отсутствие гармонии, даже духа…

Я знаю, что две самых успешных книги (в течение 50 лет) — я должен сказать иллюстрированных книги — ни в коей мере не иллюстрируют текст, на самом деле там мог бы использоваться любой другой текст. Много ультрасовременного материала — якобы предназначенного для иллюстрации текста — просто нет; Вы могли бы назвать его «содержанием мусорного ящика» так же, как «Адам и Ева»…» Много лет спустя он «предложил Нойбургу 19 сделать серию рисунков на выбор к его стихам, но я настаивал на том, что я не хочу до этого видеть стихотворений. Увы, он умер до того, как это было сделано… »

Война 1914-1918 годов стала водоразделом в его жизни. Она оказалась катализатором и вызвала длительный перерыв в его художественной работе. Имперский военный музей содержит много больших, академических изображений реалистических сцен, которые ему было поручено выполнить; а также высоко законченных портретов персонажей, связанных с войной. Хотя они художественно высоко профессиональны, в них нет даже следа самого Спейра для меня. Скорее более типичным является один из символов, сохраненный в музее, где он — безуспешно? -пытается получить плату за выполненный им портрет под названием «Дама сиделка».

И тогда, кажется, у него произошел потрясающий перелом. Бросил ли он все преднамеренно, или его гордость и его тяжелый характер не позволили ему продолжать жить в мире компромиссов, я не знаю. Он, как представляется просто ушел.

В 1911 году Спейр жил в Голдерс Грин, там, где была издана «Книга Удовольствий». Затем «когда пришли евреи», он переехал и после различных
самых щедро украшенных изящными миниатюрами и орнаментами средневековых рукописей среди всех дошедших до нас. (прим. Перев.)
периодов обитания в Блумсбери и других местах, поселился югу от Темзы. Поэтому не удивительно, что «Анафема ЗОС», «Проповедь лицемерам», «Автоматическое письмо», написанные в 1924 году, и опубликованные в 1927 году, оттолкнули его оставшихся друзей прежних дней. Между двумя войнами «было двадцать лет, когда абсолютно ничего не случилось со мной». Это казалось мне невероятным тогда, когда ты свободен, подвижен и тебе двадцать пять лет; но, конечно, теперь я могу понять то, что он имел в виду. Его жизнь стала просто «адом нормального». Он писал:

«Авобиографично для большинства гениев: говорите со мной не из квиетизма или спокойствия, скорее говорите в осужденной безопасности падения с виселицы! Моя мать сказала мне, что она пережила ад, несущий меня, и от рождения я жил в хаосе, как в нормальной жизни, все вокруг меня было как ворчание фурии, и все мои дела с женщинами — несчастный мезальянс. Половину моей жизни я провел в борьбе за пенс… и другую половина я живу в бессоннице; так что когда у меня есть несколько шиллингов, я некоторое время бездельничаю в опьянении. Странно, я не пропойца, не разочарован, у меня мало страхов, много дружбы и глубокая вера в душе. Я всегда был стоиком, и я имел силу и время забыть весь кровавый беспорядок, который называется цивилизацией и улыбаться этой ошибке и самому себе. Я люблю всех животных — естественное восхищение благородными предками. Другие любовь обычно питается желанием — всегда нестабильным или завлекающим. Как и многое другое, мое желание, как правило, направлено к мудрости выразить мои способности в некотором роде, помочь молодым и беспомощным увидеть и оценить красоту, иметь теплоту дружбы и крепкий сон; но нет».

«В разные дни мы разные… даже отрицаем наши отказы, и иногда мы благословенны и приближаемся к богам. Здесь вторгающийся голос шепчет: «Как насчет того, чтобы кончить с полной сильной женщиной?» Ах! Я забыл бесценное тепло плоти. Таким образом, это приводит меня в лучшую таверну, где каждый напиток должен быть возлиянием лучшей плоти на земле… так я мог представить себя на Небесах».

В его дни приходилось жить своим умом без государственных подачек. Это означало один длинной раунд накопления денег для оплаты жилья и выпивки, наполненный бесконечными любовными интригами. Он сказал, что пока ему не исполнилось 45 лет, он никогда не думал ни о чем, кроме секса; что он был серьезно влюблен каждую неделю. Он должно быть был очень привлекательным для женщин и никогда не имел каких-либо трудностей в удовлетворении своего желания. Но все это забирало бесконечное количество его творческого времени. И хотя у нас есть его Квиетизм (франц. quietisme, от лат. quietus — спокойный, безмятежный, quies — покой), религиозно-этическое учение, проповедующее мистически-созерцательное отношение к миру, пассивность, спокойствие души, полное подчинение божественной воле, безразличие к добру и злу, к раю и аду. Возникнув в конце 17 в. внутри католицизма, квиетизм выражал рост оппозиционных настроений против папства и враждебное отношение к иезуитам.

раблезианские рисунки некоторых из этих дам и их «дырок» («twats»), как он назвал это — так напоминающих Дойча или Урс Графа в их острой, тщательной графичности, но в грубом духе Роулендсона или Хогарта — некоторые из которых воспроизводятся здесь, он сказал нам, что с рядами его жен и бесконечных отношений с другими женщинами, он никогда ничего не делал, за исключением случаев, когда он настолько сильно испытывал нужду, что просто вынужден был работать.

Это привело к созданию этих академических пастельных исследований «местных типов», многие из которых обменивались на товары или услуги или не большое количество наличных денег; южный Лондон должно быть был переполнен ими. Они технически совершенны. Однако часто он воспроизводил свои темы немного слишком добросовестно, в обращении ко всем. Он писал: «… В довоенные дни, я бегал в ночлежки за бродягами и контактировал с церковью (митинги матерей и т. д.) только для получения готовых моделей. Одна из трудностей состояла в том, что они обычно пытались принарядиться — я просил прийти местного человека — обычно он был грязным, небритым и живописным как любой король. Но они приходили чистые, в жестких воротничках и т. д. это было бесполезно — они больше походили на банковских управляющих».

Его более эзотерические рисунки были для других покровителей, главным образом нуждающихся интеллектуалов, которые имели мужество повесить их в своих домах, несмотря на то, что мог бы подумать сосед или сантехник. Даже передовые лондонские аукционисты, которые «регулярно продавали его рисунки», описывали темы картин Спейра, как «неподходящие» для мелкого дилера вплоть до 1963 года! Этот идиотический комментарий упоминал акварель, воспроизведенную на пластине 6, которую я купила после того, как Аукционный дом отверг её. По этим причинам много работ Спейра должно быть гниет на чердаках у людей.

Он был очень плодовит, отбрасывая дюжины рисунков, как только его «вдохновил» новый контакт — он был очень вампирическим таким образом. Его привлекала любая старая вещь, коробки от сигарет, упаковочная бумага, фарфор, дерево, лужи на столе паба, что угодно. Когда он мог иметь подходящую бумагу или качественные краски? Он должен был использовать детские мелки, краски от Вулворта, покупать старые рамки в лавке старьевщика, чтобы застеклить и обрамить самому свои картины, даже когда он был болен в его шестьдесят лет.

Зимой он иногда замерзал, так как у него была только решётка, чтобы удержать тепло. Уголь, а также пища и одежда были ограничены даже после войны: «… к счастью, в этом году нет никаких проблем с углем, так как мой сосед торгует им». Но с приходом весны он работал как троянец, от четырех утра в течение многих часов для подготовки его ежегодной выставки, для создания объектов, рисунков, картин, каждый из них был произведением весьма индивидуалистического искусства. В первые годы он так же сделал на мебели резьбу и рисунки, его сестра показала нам фотографию.

Одно время я ходила с ним в некоторые классы по рисованию вблизи Кеннингтон Овал. По совпадению управляющий арт- мастер был сыном другого его коллеги из Королевского Колледжа; он с ужасом посмотрел на нас изнутри своего аккуратного комбинезона. Это не напрягало меня, но недавно я поняла, что он должно быть думал, что мы были особенно несовместимой парой влюбленных, напавших на оплот его маленького государства.

Модели огрызались на Спейра, который ожидал, что они будут стоять на одной ноге часами напролет. Как им это удавалось в его студенческие дни, я не знаю; возможно, они тогда испытывали большую нужду. Он был довольно диктаторским. Арт-мастер неуверенно колебался, давая ему широкие полномочия. Студенты были смущены, и я оставила свое перо и бутылку индийской туши, и плавала в озере идеального счастья в фарватере его следа, полностью наслаждаясь тревожным вихрем, который был порожден в этой самодовольной сытой буржуазной заводи дихотомией между его артистизмом и его внешним видом.

Там была упрямая ирландская модель, которую я знала по моим студенческим дням; также мужчина, и наконец молодая девушка на ранних этапах беременности, которая нанесла много блеска на свое тело, что округлило ее живот и грудь самым красивым образом. Спейр был заворожен. У него было немного серой бумаги и несколько пастелей, мелки и цветные карандаши. Я смотрела на него совершенно загипнотизированная. Рисунки просто, как казалось, появлялись из под его руки, он работал с такой невероятной быстротой и легкостью — как фокусник, делая пассы над пустым листом; как мифический гончар, который, как предполагается, создал человека.

Так жаль, что он так и не нашел постоянного покровителя, имеющего достаточно средств и такта, чтобы сделать свои подарки приемлемыми — чтобы он имел постоянную студию (хотя это стало практически невозможным после повреждения во время войны большей части жилищного фонда), тонкой бумаги, художественной пастели и другие материалов хорошего качества для его работы. Он был чудесным рисовальщиком; и он всегда был полон проектов и идей.

Кеннет поощрял его продолжать книгу афоризмов — опубликованную здесь -которую Спейр намеревался собрать вместе на протяжении многих лет, пассажи вдохновляющей прозы, которые он сжимал все больше и больше, пока не оставались несколько непонятных слов. «Лично я теперь нахожу удовольствие в уничтожении слов, т. е. в уменьшении концепции до её наиболее простой словесной формы…»

Спейр также работал над заметками и эскизами для «Саббатического Гримуара»; Он был очень озабочен тайной регенерации и многие его рисунки, на которых показано превращение дюрерской старухи в достигшую половой зрелости женщину -или наоборот? — являются тому свидетельством. Многие люди на протяжении веков занимались этой проблемой. Кроули писал в «Магике»: «это только романтическое средневековое извращение науки, представляло молодых женщин замешанными в колдовстве, что, собственно говоря, ограничивало использование таких женщин, которые не являются больше женщинами в магическом смысле этого слова, потому что они уже не способны соответствовать мужской формуле и поэтому становятся средним родом, а не женским. Именно по этой причине, их метод всегда был связан с Луной, в том смысле этого термина, в котором она появляется, не как женский коррелят солнца, но как сгоревший, мертвый, безвоздушный спутник Земли».

Спейр присылал нам бесчисленное количество листов бумаги, исписанных его рукой на эту тему. Кеннет печатал и перепечатывал каждый раздел по многу раз. Обычно Спейр просто изобретал соединенные или измененные слова, чтобы приспособить их значение «…кровавая клетка слов — мои катакомбы Сфинкса…». Даже те, что напечатаны — кажутся наиболее любопытными конструкциями, становятся совершенно ясными, когда каждый выбирает такие предложения, высказанные им. Но иногда его орфография было очень странной, мягко говоря, и Кеннет сделал много тактичных расспросов о смысле некоторых составных слов и так далее. Спейр сделал то же самое с некоторыми из «творений» Кеннета. Спейр был правдивым в абсолютном смысле, но изобретателем деталей. Он использовал «творческую ложь» —
практика, значительно травмирующая людей, которые считают Вселенную субъективной. С нашей поддержкой простая нить его рассказа соткала себя в наиболее сложную ткань.

Хотя было бы невозможно отделить любовные воспоминания Спейра — такую квинтэссенцию лондонца — от города, который был тогда — грязным, разоренным, покосившимся, но зеленым и живым (не чистым, бетонным, белым как кость, кастрированным, охваченным движением, но все же пустым, каким он является в настоящее время), серая реальность его окружения никогда не воспроизводилась в его письменных работах, или в его мистических пейзажах, полных астрального пространства и света. То, что он использовал, он преобразовывал в «… этот замечательный первый взгляд на что-либо, который так мимолетен, но если схвачен, то превращается в великое искусство».

«Я должен упорно работать с моим альбомом и карандашом в нашем местном парке, там есть два или три очень вдохновляющих дерева, которых достаточно для меня, чтобы возвести леса!» Он сказал, что он «видел, как они обнимались». «Деревья могут повлиять на меня больше, чем люди, но чисто духовно».

«Любящий небо», он был «величайшим пейзажистом, из всех посещавших страну! Это напоминает мне время, когда я сначала пыталась рисовать небо на улице… это просто не возможно было сделать, «небо не ждет художника!» Кто может забыть его туманные небеса, и удивительные красные восходы, так напоминающие прекрасные рассветы в начале сороковых, со всем их ясным звучанием подъема и горящего Лондона.. ?

Спейр был так же графичен в его записях, как и в своем разговоре, хотя он однажды сказал нетерпеливо: «письма забирают часы… Думаю, что в будущем я буду рисовать мои письма. Никто из нас не имел телефона, но быстрая связь с ним облегчалась тем фактом — вряд ли подходящим сейчас — что можно было отправить письмо или два за пенни рано утром, которое приходило к нему в середине дня, и что его ответ в свою очередь доставлялся так же быстро — отсюда его частая «поспешность» — будет доставлен вам в тот же день.

Эти письма, столь благоухающие его личностью, представлены здесь (мое имя, везде написано с орфографическими ошибками). В остальном, было принято решение оставить повесть о наших встречах, так же, как она была кратко записана годы назад: молодым человеком, дословно, непосредственно, жаргонно, иногда без сомнения необдуманно и грубо; и добавить некоторые сохранившиеся письма, которые мы написали ему.

Когда мы были в состоянии встретиться, конечно же не было необходимости для писем. Наша переписка отчасти было обусловлена его растущим недугом, который -довольно неожиданно для него и для нас — вскоре привел к его смерти. К тому же добавлялся длинный перечень наших собственных заболеваний — острые приступы астмы Кеннета в тот период были соединены с моими частыми инфекциями, которые зачастую объяснялись, несомненно, дружелюбными поздними часами, проведенными в антисанитарных кафе и гостиницах Сохо — у меня сохранились теплые воспоминания о «чае» с запахом грязных кухонных полотенец, все еще цепляющихся за чашки и о темных разводах клееподобных веществ, появляющихся в пиве, налитом из кранов не менее антисанитарными (но очаровательными) алкоголиками. Некоторые из них были на пути — как оказалось — респектабельной маскировки; другие получили известность и славу, признание в пожилом возрасте, в Вестминстерском аббатстве или Галерее Тейт; и, кроме того, многих ждал алкоголизм, ранняя смерть или самоубийство. Позднее помехи для наших встреч были обусловлены нашим увеличением семейных обязательств; и хронической нехваткой «действующих денег», как это называлось «Ironfoot Jack» в Сохо. Имея, как и большинство наших современников, только управляемую неуверенность и опасные периоды — где реальная опасность и настоящий страх периодически порождали моменты осознанности, даже восторга, так же как предельную концентрацию ума — и где деньги ничего не значили, мы были полностью поглощены нашей собственной деятельностью и сеяли наш дикий овес в радостный энергии, которую давали нам не большие суточные на оплачиваемой работе с девяти до пяти. Поэтому мы чувствовали себя слишком виноватыми, посещая Спейра слишком часто, зная, что он сделает нам подарки его работ, которых мы жаждали, но не могли себе позволить. Все это было неизбежно в то время. К счастью мы смогли ему значительно помочь, «фиксируя» его афоризмы в течение многих месяцев, проведенных в обсуждении и напечатании написанного, потока его сознание снова и снова отправляло их туда и обратно с коррективами и комментариями. Задача компиляции этого материала для «Говорит ЗОС!» напоминала воссоединение рассеянных членов Осириса, с дополнительным риском выбора из многих версий каждой «конечности».

Теории искусства Спейра в целом были основаны на очень строгой подготовке,
которую он получил в Королевском Колледже, затем проживанием рядом с древними сокровищами Музея Виктории и Альберта, который он часто посещал. В то время, когда мы знали его, он имел несколько студентов, среди них поэтэсса Вера Уэйнрайт, на протяжении многих лет преданный но робкий и обычный его ученик, которую он очень любил. Некоторые выдержки из его писем к ней приведены в этом введении. Он писал ей о его сделанных без посторонней помощи усилиях в производстве и монтаже его ежегодной выставки и об отсутствии здоровья и финансовых проблемах. Он также
пытался помочь в ее стремлении рисовать, обсуждая различные аспекты методов художников и рисовальщиков; о взаимосвязи между эскизами и готовой работой; о достоинствах внутренней живописи, по отношению к пейзажам, выполненным на открытом воздухе; о составе, симметрии, дизайне, содержании темы, портрете и пейзаже. Он также доверял ей свои более нетрадиционные идеи, с которыми она не смогла согласиться ни каким образом. Она написала: «Кому-либо, познакомившемуся с тем, что он называет психической деятельностью, может быть понятен его рассказ о человеке с копной рыжих волос, который, оглядев его выставку, бросил на Спейра один дикий взгляд и, выкрикивая: «Ужасно, ужасно, отправляйся в ад!», устремился вниз по лестнице. Некоторые из его картин дали мне возможность заглянуть в ужасающий, если не злой, мир». Но она была предана ему как личности, как и многие другие люди.

Он сказал ей, что увидел Сатира на Флит-стрит и преследовал его в толпе, но в конечном итоге упустил его из виду. Затем появились три Гротеска; и на этот раз он был реально испуган. Он сидел в одном кафе и вдруг заметил за другим столиком трех отвратительных старых женщин, точные копии трех гротескных ведьм, которых он ранее рисовал. Он как можно скорее покинул это место, и каково же было его удивление и тревога, когда усевшись на верхнюю палубу автобуса, он нашел, что три старые знахарки, уже сидят там. Он поспешно вышел и, к счастью, они милостиво больше не преследовали его.

Спейр предложил также великолепное издание ее стихов (его письма сообщают много интересных дополнительных сведений о его опыте взаимоотношений между книгами, поэтами и их иллюстрациями/иллюстраторами, часто довольно слабыми). Продемонстрированная коллекция была украшена иллюстрациями в его неподражаемой манере; но они оказались слишком вызывающими для более традиционной поэтессы и небольшой книги в мягкой обложке — «Стихи и маски» (1968 год). Изданная после смерти Спейра она содержала лишь тень его первоначального плана и включала только несколько из его замыслов для масок.

Но, по правде говоря, Спейр был действительно слишком занят выражением своего собственного гения, чтобы давать замечания о других художниках — даже сюрреалистах (многие из их основных теорий Спейр выразил еще в 1913 году), которые возбуждали в нем больше раздражение, чем удовлетворение. Также он совершенно не одобрял двух первосвященников психоанализа, которые были тогда в большой моде — кого он назвал мошенничеством) Фрейд и наркотик (Junk) Юнг. Это так соответствовало кокни!

Мы не беспокоили его такими вещами. Наши отношения с ним были полностью магическими, эпизодическими, восторженными и суперрациональными. Конечно, не все наши встречи с ним были эйфоричными. У нас были унылые периоды, когда мы промокали до нитки под дождем еще до начала нашего бега от одного сливного отверстия до другого; когда ледяной ветер продувал насквозь заброшенные улицы; когда он чувствовал себя старым, больным и сварливым, и находился в отчаянии от претенциозного или плебейского сброда, которому он упорно не был настроен подавать.

Мы пережили несколько его выставок в местных пабах, помогали ему с каталогом названия картин и в написании рекламных «объявлений», которые он иногда утвержден в полном объеме, а иногда изменял без предупреждения. Ему всегда нравилось добавлять немного абсурда в местный колорит южного Лондона и различных уловок, которые помогали продавать его картины.

Владельцы пабов, с одной стороны давали свое согласие, и сердились. Они были большими, чем жизнь символами, укрывшимися в засаде перед блестящими рядами бутылок, отраженных в зеркалах. (По крайней мере, к тому времени уже не было нехватки в алкоголе, несмотря на то, что всевозможные вещи были по-прежнему ограничены, поэтому были часто слышны разговоры о талонах на чай). Он хорошо ладил с владельцами пабов, с их женами и с их дочерями, милыми девушками, которые доверяли ему. Но я не думаю, что их жены были заинтересованы в нем. Возможно, он отверг их благосклонность, как буфетчицу в «Слон и замок» которая хотела ему «блокировать путь вверх по лестнице. Но я не, сделал ничего, потому что я был любящим стариком».

Спейр величественно появлялся каждую ночь, придерживая поля его шляпы замятой низко над глазами, с пинтой мягкого и горького, или возможно бутылкой крепкого русского портера перед собой. Он любил, когда люди приходили и смотрели на его работы, особенно если они были молоды. Мы имели обыкновение отсылать каталоги всем в длинном списке, который он нам давал. Он продавал картины за смехотворно маленькую цену, несколько фунтов, возможно, и он шел на другие провокации — если нужно было далеко отправлять его картины, он сам оборачивал их для получателя, чтобы он мог унести их домой под рукой.

Он любил устраивать показы в пабах, потому что люди могли прийти совершенно случайно. Несмотря на предполагаемые усовершенствования, которые он упоминает в одном или двух из его писем, он не доверял коммерческим галереям Вест Энда, где он не выставлялся годы и годы; и нет никакой подлости, в которой он не обвинял бы их. Он завидовал размеру их процента, соотношению «их фунта плоти», как он называл это; он считал, что они не придерживались согласованной цены, но использовали его работы в качестве основы для переговоров; и — хуже всего — они не позволяли ему связаться с людьми, которые купили его работы, поэтому, как только картина была продана, она исчезала.

Будучи истинным старым колдуном, он использовал свою работу в качестве главного средства контакта с людьми, своего рода гарпун для присоединения к новым то, с кем Спейр не собирался встретиться, было бесполезно для него. Он был очень ревнивым, любил делать все собственноручно; очень гордый, презирающий культ моды среднего человека, при помощи которого им управляли в коммерческих целях.

Как ни странно, однако, он был очень заинтересован в журналистах и
фотокорреспондентах. Возможно, тому послужили его счастливые ранние отношения с Ханнен Суаффер , популярным журналистом с постоянным интересом к паранормальному, который впервые столкнулся с работами Спейра 1904 году, встречался с ним в 1926 году, и кто защищал его на протяжении всей его карьеры, регулярно вставляя новости о его выставках в «The People» и аналогичных газетах, внося вклад в мифологию Спейра с таким прекрасным изяществом. Стены квартиры Сваффера, в стильном старом здании с видом на Трафальгарскую площадь, (которую в пожилом возрасте, он был вынужден покинуть, потому что лейбористское правительство, которое он поддерживал всю свою жизнь, позволило его снести, несмотря на большую оппозицию), были увешаны ранними запутанными рисунками Спера, сделанными карандашом.

Должно быть, были сотни газетных статей о нем за эти годы, главным образом имеющих дело с «местными личностями», аспект, которому он любил содействовать и читать — он скорее напоминал Кроули в этом отношении — однако они могли быть и полным взором.

Его отношение к городу вообще было немного не однозначным. Он вспоминал Кафе Ройял в его расцвете и « igh class \’ores» на Риджент Стрит с любовью. Он так же был готов после наступления темноты совершить раунд по пабам с нами, хотя я понимаю сейчас, что он должен был находить эти путешествия утомительными, бесконечные автобусы даже в дни, когда там было маленькое движение, как и преодоление препятствий в метро с его безвоздушными покатыми проходами, загроможденными множеством лестниц.

Мы взяли его к «Wheatsheaf» в Рэтбоун Плейс, на Оксфорд-стрит, тогдашней основной марки лондонцев, которые гноили свою печень к северу от реки. «Мать Марго» была на своем привычном месте, полном будильников; Макларен Росс, в красновато-коричневом бархате, подпирающий бар в левом углу заглядывал в кошелек своей подруги за очень необходимыми десятью шиллингами; и возможно Джон Хит Стаббс заглядывал сюда по пути к «Черный лошади», проходя по пути «графини», невнятно бормоча стенам, разрушенным бомбами между двумя пабами. И как насчет «Короля Польши», одетого в плащ? Но более буйные завсегдатаи, такие как Томас Дилан, с его свитой пьяных нахлебников из B.B.C., оказались слишком отвлекающими. Поэтому мы обосновались в пабах на Мэйфаир — пустующих в ночное время — таких как «Старый белый козел». У нас с ним были некоторые памятные, ностальгические вечера. Но он потерял интерес, или контакт с городом к этому времени.

Мы знали его, когда он сократил свою жизнь до того, что имело для него важное значение: его активной творческой жизни; рисунок и живопись легко и постоянно; и написание и исправление рукописи книги «ЗОС вель Танатос», над которой он работал в течение многих лет. Он сформировал одну из основ его отношения с нами, как показывают его письма. Что касается его гостиничных раундов, то ему даже пришлось отказаться от выпивки ближе к концу. Он не делал ничего иного, похоже, не ел, не ходил в магазин, не мылся, не убирал, не ходил на прогулки или на праздники. Он также страдал от бессонницы. Несомненно, он скончался бы гораздо раньше, если бы не его друг и хозяйка Миллисент Пайн, женщина бесконечного терпения и щедрости сердца, которая была истинно предана ему до конца.

Невозможно заключить гения в капсулу. Скрытый в прекрасном и блестящем молодом теле, каким он был вначале жизни, в конце был заключен в старого, больного, самопренебрегающего нищего; но все же вакхического, жизнелюбивого, оптимистического, полного творческих идей и проектов, магнетичного, покоряющего и полного любви, уверенного в значении его художественной работы, занятого до последних минут кодированием его доктрин в загадочные, сюрреалистические, сжатые эссенции.

ЗОС живет и говорит! Хотя его тело давно исчезло. Стэффи Грант

Подписаться на обновления

Читайте также

Znaharstvo.Net

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Anonymous